Иерусалим… множество верблюдов покроет тебя,

дромадеры из Мадиама и Ефы;

все они из Савы придут,

принесут золото и ладан…

Книга пророка Исайи, 60:6

О путешествии к источнику ладана я думал на протяжении двадцати лет. Я часто воображал его как возможную последнюю остановку в конце пути, начатого вместе с ладанником Андалусии. Я знал, что однажды мне понадобится вдохнуть аромат ладана на его дереве. Эта встреча придала бы смысл моему погружению в древесные ароматы мира. Я ждал годы, чтобы найти спутника, который сделал бы это путешествие возможным. Потом мне потребовались месяцы, чтобы организовать мой приезд на побережье Сомалиленда на Африканском Роге. Страна считается опасной, крупные компании обеспокоены безопасностью своих сотрудников в этих краях. Когда я наконец добрался до Сомалиленда, я уже был захвачен водоворотом чувств, в котором смешались легендарные личности, связанные с многовековыми историями смолы, следы Рембо, скупавшего ладан, и ощущение того, что заканчиваются три десятилетия моих путешествий к источникам ароматов. Царица Египта Хатшепсут, Соломон и царица Савская, волхвы присоединялись к поэту в истории, которая меня завораживала.

Артюр Рембо провел последние одиннадцать лет жизни (1880–1891) между Аденом в Аравии и Хараре в Эфиопии. В те времена это был маршрут, связывавший два города. Он начинался с перехода до городка Сайла, затерянного на африканском побережье. Потом собирался караван, чтобы провести в пути от пятнадцати до двадцати дней. Древний и загадочный город Хараре входит в число четырех священных городов ислама. К 1880 году прошло всего тридцать лет с того момента, когда в нем появился первый европеец. Для торговцев, обосновавшихся в Адене, отделение, открытое в Хараре, обеспечивало прежде всего доступ к сбору кофе мокко на плато Эфиопии. А еще это был открытый доступ ко всему тому, что производили в глубине страны. Ответственный за отделение в Хараре, Рембо заказал для себя торговую печать на имя «Абдо Римб», что означает «несущий ладан». «Я закупаю много разного: смолы, ладан, страусовые перья, слоновую кость, сухую кожу, гвоздику и так далее», – написал он матери. Замечательное перечисление, потому что оно практически не изменилось со времен экспедиции царицы Хатшепсут в страну Пунт двадцатью четырьмя веками ранее. Эти загадочные земли, как предполагают сейчас, находились в Эритрее у Красного моря. Эфиопский ладан присутствовал примерно в десяти караванах, собранных Рембо и отправленных из Хараре в Сайлу. В конце XIX века, который все еще не так далеко от нас, отправка таких караванов была чистой воды авантюрой. На караваны часто нападали, и путешествия стоили жизни торговцам, миссионерам, исследователям, французам, итальянцам, грекам. Я знал эту историю, и книга «Рембо африканец»[16] сопровождала меня в стране ладана.

С миррой и ладаном парфюм выходит за рамки аромата, чтобы войти во вселенную античной истории, мифических персонажей, фантастических следов караванов, исчезнувших цивилизаций.

В этом длинном путешествии, бросающем вызов времени, каждая веха отмечена парфюмом.

Когда в 1500 году до н. э. царица Хатшепсут вооружила флот и отправила его в страну Пунт, морская торговля между Египтом, Африканским Рогом и Аравией существовала уже около тысячи лет. Голова кружится от этой цифры… Торговали в основном слоновой костью, золотом, львиными шкурами, но главное – смолами, миррой и ладаном.

Поиск источников ладана теряется в глубине веков. Он совпадает с историей человечества на протяжении четырех тысячелетий в Африке, Аравии, Месопотамии и Восточном Средиземноморье. В Древнем Египте мирра была необходима для бальзамирования, она ассоциировалась с путешествием в загробный мир. Слезы ладана, более сухие, использовали для окуривания. Их дым с сильным ароматом был необходим на жертвенных алтарях и при поклонении богам. Источник этих смол не изменился с течением времени. Мирра – это смола деревьев из рода Коммифора (Commiphora), а ладан – смола деревьев из рода Босвеллия (Boswellia). Эти деревья растут в регионе, который простирается от востока Омана и севера Йемена до Эритреи и Эфиопии, покрывая все северное побережье Африканского Рога и спускаясь вниз до Кении. Мирра и ладан – это камедь-смолы, естественные соки, вытекающие через надрезы на дереве. Они частично растворимы в воде, частично в спирте. Самая большая часть ладана, который используется в парфюмерии, поступает из Сомалиленда – страны, которой не существует…

Бывшая британская колония, Сомалиленд ждет признания ООН с момента провозглашения независимости в 1991 году. Отделившаяся от официального Сомали после войны за независимость, эта страна Африканского Рога расположена напротив Йемена и теперь граничит с сомалийской провинцией Пунтленд, знаменитой своими морскими пиратами… Сомалиленд вызывает такое же недоверие, как и его соседи. Страна изолирована от мира, у нее плохая репутация.

Пригласившие меня Захра и Гуэль, сестра и брат, встретили меня у самолета в крошечном аэропорту города Харгейса, столицы Сомалиленда, откуда летают только в Дубай и Аддис-Абебу. Они – мой пропуск в этот очень закрытый регион. В течение десяти лет Захра и ее братья терпеливо создают свое предприятие. Они первыми в этом регионе продвигают этичное производство, настолько прозрачное, насколько позволяет местная сложная реальность. Я покупаю у них камедь мирры и ладана, которую они собирают, сортируют и экспортируют. Согласиться на мой приезд в этой стране дело не банальное, это знак величайшего доверия. Они провели меня через таможню, чтобы убедиться в том, что власти не поставят отметку в моем паспорте и не останется следа моего пребывания в их стране, из-за чего в будущем въезд в США был бы максимально затруднен.

В городе мы очень быстро съезжаем с асфальта на песок. Центр города – это всего лишь несколько низких зданий вокруг рынка, отель для деловых людей из Эмиратов и сотрудников неправительственных организаций. Как только мы отъезжаем чуть дальше, появляются традиционные жилища сомалийцев. В Харгейсе практически нет водопровода, самая большая часть города снабжается с помощью цистерн. Вдоль песчаных пыльных улиц стоят палатки в форме туннелей. Это деревянные арки, покрытые разноцветным пэчворком из лоскутов ткани, пластиковых пакетов, разрезанного листового железа и одеял. Сохраняя такие необычные жилища, этот кочевой народ сопротивляется оседлому образу жизни даже в городе.

Сомалийцы в Харгейсе, высокие и худые, ходят босиком. Лица женщин закрыты, на них одежда ярчайших цветов. Дети, казалось, пугались при виде белых, которых в стране по-прежнему совсем мало. Что ж, добро пожаловать в эту страну, которая занимается выращиванием дромадеров и овец для экспорта в соседнюю Аравию. Живут здесь в основном на деньги диаспоры, обширной, организованной и активной. Жители Сомалиленда продолжают заниматься деятельностью, которая глубоко уходит корнями в их историю. Они производят и экспортируют камеди в остальные регионы мира.

Захра и Гуэль придерживаются своих ценностей и убеждены в необходимости контроля и этики. Поначалу они чувствовали себя одинокими перед лицом недоверия со стороны покупателей ко всему, что относится к их стране. Но сегодня западный рынок готов платить дороже, чтобы получать товар по надежному и долговечному каналу, в котором уважают участников цепочки сбора, даже если Сомалиленд и Сомали часто путают. Захре и ее брату потребовалось много терпения, и путь, который им предстоит пройти, все еще долог. Гуэль живет между Харгейсой и Дубаем, он человек сбора и производства. Захра живет в Европе, она продает товары и их историю.

Когда я впервые увидел в Париже Захру с ее величественной осанкой и элегантностью принцессы, я подумал, что встретил царицу Савскую! Она училась в Джибути, потом долго работала на неправительственные организации, которые занимались лагерями беженцев, спасавшихся от войн. Бурунди, Сьерра-Леоне и Босния – Захра узнала все о человеческом горе. Она оказалась в Руанде сразу после геноцида и испугалась за свою жизнь, а потом решила посвятить себя развитию своей страны. У нее ровный спокойный голос, встреча с самыми страшными событиями сделала ее сильной и решительной.

Когда речь идет о легендарном свидании царя Соломона с царицей Савской примерно за 1000 лет до н. э., то перед мысленным взором возникает навязанная картина, правдивая или нет: царица Савская, повелительница Эфиопии с темной кожей. Тайна, окружавшая сокровища ее страны, делала ее еще более соблазнительной в глазах царя Соломона. Захра, разумеется, знала эту историю. Она заставляла ее улыбнуться, ей нравилось напоминать мне о первостепенной важности для встречи легендарной пары смол, называемых благовониями:

И подарила она царю сто двадцать талантов золота, и великое множество благовоний…; никогда еще не приходило такого множества благовоний, какое подарила царица Савская царю Соломону.

Третья книга Царств, 10:10

Прежде чем тронуться в путь, который привел бы нас к легендарным деревьям, Захра и Гуэль хотели показать мне порт Бербера, откуда они экспортируют камеди. Мы ехали четыре часа по одной из двух асфальтированных дорог страны, чтобы добраться до морской гавани, которая связывает Сомалиленд с миром. Вокруг рыболовецкого порта сохранилось несколько древних улиц, на которых медленно разрушаются красивые старинные арабские дома. Гуэль нервничал, обстановка у ворот порта была очень напряженной. Нам надо было попасть на корабль, на который как раз грузили их камеди, но охрана смотрела на меня враждебно и показывала пальцем. Разговор пошел на повышенных тонах. Проблема была в роли иностранцев в возможном захвате порта. Эфиопии, большому динамичному и амбициозному соседу, нужен выход к морю, которого страна лишилась после обретения независимости Эритреей, и в Эфиопии выбрали Берберу, союзника Эмиратов. Китайцы взяли на себя строительство новой дороги Аддис-Абеба – Харгейса – Бербера, и порт как раз уступили Эмиратам для крупных инвестиций. Каждый европеец рассматривается здесь как потенциальный эксперт, явившийся для того, чтобы подготовить сокращение рабочих мест для местных жителей.

Самые злобные – это молодые люди под действием ката, традиционного наркотика. Листья этого растения обладают свойствами амфетаминов.

Большая часть молодежи не имеет работы и жует кат весь день, некоторые становятся очень агрессивными. Ко мне с криками приблизилась группа молодых парней. Гуэль попросил Захру быстро увести меня в машину. В течение часа он вел переговоры с охраной, прежде чем нас все-таки пропустили. У причалов рыболовецкие суда стояли рядом со старыми грузовыми судами. Перед одним из них рабочие складывали в контейнер мешки с ладаном и миррой, принадлежавшие компании Гуэля. По ближайшему пляжу шли дромадеры, предназначенные для Саудовской Аравии. Погрузка мешков, которые отправятся в Европу транзитом через Джибути или Дубай, дромадеры, идущие друг за другом по пляжу, – в этот день порт Берберы продолжал напоминать о временах караванов и парусников, груженных камедью.

С самого начала производство и продажа ладана были разделены между арабским и африканским берегами. Очень рано установилась некая форма морского сообщения между двумя побережьями – плоты, которые держались на плаву благодаря кожаным бурдюкам. Камеди, собранные в Африке, отправляли в порты современного Йемена, откуда начиналась дорога по суше.

К 1000 году до н. э. революция в одомашнивании дромадеров привела к появлению караванов. В течение десяти веков наземный путь благовоний заменил корабли Красного моря. В VII веке до н. э. дорога ладана в Египет была хорошо освоена. Собирались караваны, которым предстояло идти шестьдесят пять – семьдесят дней. Они отправлялись из Shadwa, самого большого порта Йемена, и проходили от тридцати до сорока километров в день вдоль западного берега Аравии через Медину до Петры и Газы. Петра была крупным торговым перекрестком с населением не менее восьмидесяти тысяч жителей, местом соединения всех караванных путей юга. Отсюда товары отправляли на запад, север и восток. Торговля камедями составляла главный источник богатства города. Именно благодаря караванам с ладаном стало возможным появление блестящей набатейской цивилизации, пока эволюция не привела к ее упадку. В I веке н. э. моряки изучили режим ветров, связанных с индийским муссоном, что дало возможность плыть на восток, чтобы напрямую связать Южную Индию, побережье Кералы, его специи и место, где будет основан город Пондичерри. Греки и римляне двинулись по этой новой дороге благовоний, дерева и смол Востока. На обратном пути они останавливались в Аравии, чтобы погрузить на борт мирру и ладан. Эта максимально выгодная торговля ознаменовала начало заката караванов. Начиналась другая история.

Когда мы вернулись в Харгейсу, Гуэль должен был закончить организацию нашего путешествия к деревьям. Для этого необходимы официальные разрешения, и полиция должна выделить двух вооруженных охранников, чтобы нас защищать и, вероятно, следить за нами. Пока мы ждали разрешения, Гуэль показал мне свое маленькое, совсем новое перегонное производство. Из сверкающих индийских перегонных аппаратов вытекало масло ладана красивого насыщенного желтого цвета. Глаза Гуэля сверкали от гордости, когда он показывал нам то, что еще совсем недавно могло показаться невероятным: промышленную переработку в стране, в которой практически ничего нет. Тут нужно все строить, все создавать, инфраструктура отсутствует. Три дороги и сеть троп, никакого высшего образования, нет ни техников, ни инженеров.

Посмотрев перегонные аппараты, я заглянул на склад. Строение было заполнено мешками с ладаном, которые поступают со всех пунктов сбора страны, наполненные «сырой» камедью. Это все то, что собрали с дерева. Затем нужно подвергнуть камедь сортировке, отобрав сначала очень красивые слезы, прозрачные или бледно-желтые, затем более темные, потом мелкие серого цвета и куски коры. За решающий этап сортировки отвечает женщина. Она взяла большой поднос, чтобы продемонстрировать процесс, и за несколько минут точными и быстрыми жестами превратила кучу кусочков в несколько маленьких гомогенных лотов. Захра объяснила мне, что компания была вынуждена научить эту женщину читать и писать. Обучение работников чаще всего начиналось со школьного уровня.

Феноменальный успех ароматерапии в США начиная с 2010 года привел к резкому повышению спроса на ладан. В сомалийском Пунтленде и в Сомалиленде это спровоцировало бурю. За несколько лет произошла дезорганизация традиционных каналов поставок, начался браконьерский и хищнический сбор камеди на самых доступных деревьях. Средства массовой информации забили тревогу.

Они писали о том, что ладан находится на грани исчезновения из-за бесконтрольной эксплуатации деревьев.

Гуэль предпочел смиренно улыбнуться, поскольку весь этот ажиотаж не соответствует его опыту в этой сфере. Запас деревьев в Сомалиленде огромный. Мирра занимает большие зоны страны, и Гуэль собирался показать нам, как он открывает новые площадки по сбору, где он учит сельских жителей собирать смолу с деревьев, с которых ее никогда не собирали. С ладаном все сложнее. Дерево любит высоту, скалистые склоны и крутые откосы. Деревьев много, но они рассеяны по горам от Эригаво на востоке до границы с Эфиопией на западе. Если на участках никогда не собирали смолу, понадобится время, чтобы их освоить.

А что же с ресурсами в Пунтленде? Гуэль объяснил мне, что никому доподлинно не известно, что там происходит, как собирают камедь, кто это делает, в каких условиях. Пунтленд по примеру официального Сомали стал зоной, в которой нет закона. Как бы там ни было, реальная опасность и санкции не позволяют туда попасть. Чтобы увидеть камедь Пунтленда, приходится довольствоваться посещением складов экспортеров в Дубае. Там сходится вся торговля камедями. В Дубае больше никаких историй о Сомалиленде, Пунтленде или Йемене. Только бизнес, запасы и предложение цены у перекупщиков и посредников. Непрозрачность и секретность взяты за правило.

Ближе к вечеру Захра представила мне все образцы мирры и ладана. Ароматы заполнили комнату, усиленные бризом. Мы пили чай и наслаждались одним из тех моментов наивысшего удовольствия, когда парфюм повсюду, но при этом неуловимый, обольстительный и таинственный, то приближающийся, то отступающий с потоками воздуха в близких сумерках. Мирра, всегда теплая и бальзамическая, мрачная и чувственная, летом и зимой обладает совершенно отчетливым запахом. Ладан душистый, в нем смешаны тона мастикового дерева и цитрусовых нот. Сложная, теплая композиция, напоминающая о дыме еще до того, как ладан подожгут.

Некоторые сорта ладана поступают с севера Йемена около границы с Оманом, вдали от военных действий. Традиционно закупщики из Сомалиленда, в том числе и те, кто работает на Гуэля, организуют там кампании по сбору камеди. Только здесь, на производстве, я яснее осознал, как близки берега Аденского залива, словно за время их древнего соседства парусные торговые корабли навсегда установили парфюмерную связь между Африкой и Аравией.

Мы отправились искать мирру к северу от Харгейсы в сопровождении двух автомобилей – один впереди, другой сзади, каждый с вооруженным охранником. Предстояло проехать 150 километров.

Официально охрана была приставлена для безопасности, но ее оплата – это своеобразный налог, источник небольшого дохода для солдат, ветеранов войны за независимость.

Вооруженные, в спортивных костюмах, два моих очень симпатичных охранника держались гордо. За те дни, что мы провели вместе, они вспоминали годы сопротивления. Сначала они скрывались за границей с Эфиопией, потом пошли в наступление против сомалийских войск из Могадишо и, наконец, победили. От этой войны один из них сохранил осколок в голове.

Бесконечная пустыня начинается с пригородов Харгейсы, песок сменяется камнями. Всюду пейзаж разбавлен разными видами акации, но она всегда невысокая, с типичной плоской кроной. Это был конец сезона засухи, первые дожди уже прошли. После них маленькие зеленые листочки появились в пустыне, этом царстве шипов и колючек, которыми покрыты все деревья. Семена акации, белые капсулы, твердые и остроконечные, которые легко было принять за цветы, сияли на солнце как миллионы мелких клинков. Я погружался в иной мир.

Под деревьями песчаная пустыня была цвета желтка и охры. Посреди пустоты пастухи стерегли стада дромадеров, которые умеют находить листья между колючек. Встретились нам и козы, и красивые сомалийские бараны, белые с черной головой. Расположенные на большом расстоянии друг от друга деревни выстроены вокруг колодцев. В этих селениях на палатках было больше кусков тканых покрывал и меньше пластика, чем в городе. Каждый из домов окружен по земле короной из веток, барьером шипов. Это отличное растительное заграждение, которое защищает от диких животных и возможных нежелательных гостей.

Песок закончился, дорога пошла по черным камням. Лунный пейзаж, в котором между тем продолжают расти деревья. Наша тропа пошла вверх, вскоре мы оказались в горах. На перевале перед нами открылся потрясающий вид на складки гор, оранжевых, красных и фиолетовых. Внизу следы зелени, где течет wadi, одна из тех рек, русло которых – это большие поля камней, пока после дождей вода в них не поднимется. На спуске мы проехали через густой лес, но опять-таки без листьев, и спугнули несколько семей антилоп и газелей.

Пока мы ехали, Гуэль и Захра объясняли мне, что сомалийское общество состоит из кланов и это тысячелетняя структура. Принадлежность к клану и его малым семьям определяет главное в жизни. Человек работает со своим кланом и на свой клан.

Эти связи, незаметные постороннему, управляют всем, начиная с выборов и заканчивая распределением зон сбора камеди и «правом собственности» на каждое дерево.

В деревне Дамаль Гуэль и его команда создали новый центр сбора мирры. На протяжении последних километров в пейзаже появились первые деревья, на которых собирают мирру. Это маленькое деревце, не выше трех метров, ветвистое, покрытое шипами. Оно быстро растет, у него очень нежная некрепкая древесина, и дерево не живет дольше сорока лет. Когда мы приехали, жители деревни собрались вокруг белого гостя и солдат. Девушки стыдливо остались стоять возле домов. Все мужчины хотели мне показать деревья, с которыми они научились работать.

Сбор зимнего сезона только что закончился. Мы направились к деревьям, выбранным для демонстрации сбора смолы. Сборщик снимает кусок коры толщиной несколько сантиметров на стволе и ветках в тех местах, которые он выбрал. Смолу собирают с помощью mangaf, снабженного двумя лезвиями простого деревянного рукава, который предохраняет кисть руки от шипов. На ране камедь появляется очень быстро, и через две недели можно приступать к сбору. Операцию повторяют в течение четырех летних месяцев, самого продуктивного сезона, потом начинают снова зимой. С марта по июнь дерево отдыхает.

Благодаря Гуэлю в деревне построили небольшой склад, чтобы хранить первые урожаи деревни. Это один из тридцати центров, которые он создал за несколько лет. В тени помещения несколько мешков со свежей миррой выстроились в ряд у глиняной стены. Это нежная блестящая липкая камедь, коричневого, почти красного цвета. В этом ограниченном пространстве она издавала мощный аромат. Нагнувшись над мешками, я оказался во власти запаха и, разумеется, подумал о волхвах. Кто из них принес мирру в Вифлеем, Мельхиор, Каспар или Бальтазар? Мирра будет сохнуть в течение нескольких недель, затвердеет, станет коричневой и образует скопления кусочков, которые плавятся от жара.

Касаясь пальцами камеди, я лучше понял древние тексты, в которых написано, что мирра «масляная» и перевозить ее следует в кожаных мешках.

После деревьев с миррой в пустыне наконец пришло время отправляться на встречу с ладаном. Накануне отъезда я увидел, как Гуэль говорит по телефону. Он был очень расстроен: по внезапному приказу полиции нам запретили ехать на восток, в большой регион, где собирают ладан. Гуэль представил программу нашей поездки заранее, получил разрешение, но такие непредвиденные ситуации случаются сплошь и рядом, как объяснила мне Захра. Гуэль заметался, задействовал свои связи. Непонимание, долгие объяснения, встречи в министерстве. Время поджимало. Я расстроился при мысли о том, что мне придется отказаться от встречи с деревьями, дающими ладан, когда я был уже так близок к цели. Это было похоже на крушение мечты. В последний момент по предложению Захры власти разрешили нам посетить другую зону. Поэтому искать ладан мы отправимся на запад, в направлении Сайлы и Джибути. Когда я услышал эту новость, меня охватило волнение.

Вместе с Захрой и Гуэлем я рассматривал карты путешествия, которое нас ожидало на следующий день. Я сравнил их с картами из моей книги, и Захра подтвердила, что мы будем искать деревья, дающие ладан, вдоль древнего караванного пути из Хараре в Сайлу. Слушая ответ нашей царицы Савской, я сдерживал эмоции, которые, как я уже знал, будут сопровождать меня в пути. Я рассказал им о Рембо в Эфиопии, «путнике в башмаках, подбитых ветром»[17], одержимом ходоке, говорившем на всех языках, торговце ладаном, растерянно пытавшемся придумать для себя жизнь после того, как в двадцать лет он прекратил писать. Его «Пьяный корабль» составлял мне компанию на реках Амазонии. Возможно ли, чтобы мы пошли по следам караванщика из Хараре?

Немного асфальта при выезде из Харгейсы, а потом началась тропа, идущая вдоль границы с Эфиопией. Тот же пейзаж с акациями, деревни с домами-палатками, пастухами, верблюдами. Нам предстояло встретиться с фермером из числа сборщиков Гуэля, который покажет нам свои деревья. После пяти часов пути неожиданно, словно из ниоткуда, он появился на краю тропы. Очень худой мужчина в изношенной футболке с сияющей улыбкой на лице держал в руках пластиковый пакет. Он сел к нам в машину, и мы поехали дальше. Долгие объяснения, колебания, повороты, мы начали подниматься по высохшему руслу реки. По тому, как фермер смотрел по сторонам, Гуэль понял, что в машине тот потерял все ориентиры и не осмеливается об этом сказать. Наконец он попросил разрешения выйти из машины, чтобы показать нам дорогу. Как только он пошел пешком, он как будто ожил и побежал перед машиной, широкими жестами показывая нам дорогу, которую наконец узнал.

Русло реки сужалось, наше движение вперед стало затруднительным. Мы оказались между двумя отвесными скалами, машина ехала по все более крупным камням. В конце концов мы тоже вышли и пошли за фермером пешком. Где же деревья? Сколько времени нужно, чтобы до них добраться? Жесты и широкая улыбка были единственным ответом. Для сомалийского фермера понятия времени и расстояния имеют совершенно другой смысл. Мы шли к деревьям, на этом все.

После часа ходьбы по камням мы оказались у подножия отвесного и крутого склона. Захра устала, она не хотела идти дальше, она больше не верила в обещанные фермером деревья. Один из охранников остался с ней. А вот наш проводник продолжал бежать, указывая на вершину холма. Сияя от удовольствия, подпрыгивая, он повел Гуэля, меня и вооруженного охранника вверх по склону. Он поднимался вверх словно серна, нам было за ним не угнаться. Каждое дерево, которое встречалось на нашем пути, оказывалось разочарованием. Гуэль подтвердил, что это не Boswellia. И вдруг я заметил цеплявшиеся за отвесный склон маленькие деревья, рядом с которыми наш гид активно жестикулировал. Это были они. Наконец. Молодые деревья, дающие ладан, почти недостижимые на такой высоте. Мы карабкались вверх, чтобы добраться до узкой террасы на скале.

Запыхавшийся, с колотящимся сердцем, я уцепился за дерево, встречи с которым так долго ждал.

В моем дереве не было ничего знакомого, ствол серый и нежный, под защитой тонкой пленки коры. Оно хорошо ветвилось, было молодо, и его основание уходило вниз между двумя скальными плитами, как будто оно погрузило корни в сердце горы. Внизу оставалась долина с руслом реки. Вид был завораживающим, диким. Я обвел взглядом пейзаж, и у меня закружилась голова. Я понял, что это тропа, по которой шел Рембо каких-то 130 лет назад. В памяти возникли многочисленные отрывки из книги, и я вцепился в серый ствол. В марте на ветках не было листьев. Поднялся ветер. Наш сборщик смолы подошел ко мне вместе с Гуэлем и объяснил, что дерево молодое, лет десяти, и с него смолу еще не собирали. Он достал свой mangaf, надел его мне на руку и показал, где нанести первую рану. Ветер окреп, солнце садилось, было холодно, и моя рука дрожала. Я отделил кусок коры, и сразу же мелкие капельки белого сока появились на обнаженной древесине.

Я был так близко к рождающемуся запаху ладана, что он ударил мне в лицо, сильный и уже такой узнаваемый.

Фермер показал отвесный склон напротив и отверстия в скале. В этих гротах он хранит урожай ладана в течение нескольких недель и только потом на осле перевозит груз на ферму. Сколько времени он занимается сбором смолы? Гуэль перевел мой вопрос. Мужчина умолк ненадолго, а потом с прежней улыбкой ответил:

– Я всегда этим занимался.

Испокон веков бессчетное количество времени уходит на скитания в поисках ладана по горам Сомалиленда.

Солнце садилось, я стал свидетелем редкого момента, которого так давно ждал. Передо мной были следы гения поэзии, отчаянно желавшего стать успешным коммерсантом ценой десяти лет приключений и страданий. Безумные и напрасные поиски нового смысла жизни в другом мире. В апреле 1891 года Рембо было 37 лет, он покидает Хараре совершенно больной, чтобы лечиться во Франции. Он не может ходить, так как его нога поражена раком. Шестнадцать носильщиков десять дней несли его до Сайлы.

Это был его последний караван, он умер несколько месяцев спустя.

Вцепившись в мое дерево, пристально вглядываясь, я все-таки мысленно увидел этот караван, медленно двигавшийся по тропе под деревьями, дающими ладан. Караван шел вперед, я наблюдал за его движением, а в моей голове всплывали стихи Рембо. От королевы Хатшепсут до Артюра Рембо время ладана не меняется. Для сборщика смолы, стоявшего со мной рядом, оно длится бесконечно. Я позволил каравану исчезнуть в аромате мелких белых капель, которые все так же вызывали во мне дрожь. Тут ничего не изменилось. Небо, камни, дороги и скалы, на которых растут деревья, откуда еще течет камедь.

Время неподвижно.