До появления европейцев численность слонов, живших в Африке, оценивалась в двадцать миллионов. Перепись, проведенная в 2014 году, показала, что этих толстокожих осталось 2 % от прежнего количества. При современном ритме истребления – 20 000 животных в год – к концу 2022 года останется 1 % от числа слонов, живших в Африке перед появлением на континенте европейцев.

Всего лишь за два века человеку удалось уничтожить 99 % животных, которых единодушно считают одним из чудес животного мира.

Если говорить о царстве растений, то американцам хватило всего одного века, чтобы достичь такого же результата с Sequoia sempervirens, вечнозеленой секвойей, великолепным гигантом с северо-западного побережья США. Эти величественные деревья, самые большие в природе, способны жить более 2000 лет. Они, без сомнения, составляли самый красивый первобытный лес на земле. Спрос на строительную древесину, связанный с золотой лихорадкой в Калифорнии в 1849 году, дал сигнал к вырубке зеленого массива величиной с Корсику. Вырубка продолжалась до 1950-х годов. В живых осталось не более 1 % существовавших деревьев.

Слон и секвойя, иконы красоты в мире, иллюстрируют ужасное отношение исследователей и колонизаторов XIX века к природе. Мир был толком не изучен. Природа, определенно опасная и враждебная, считалась бесконечным ресурсом. Она стала объектом масштабных завоеваний и жертвой ненасытных аппетитов. Существует множество свидетельств того, как охотники в Африке или в Америке были поражены разнообразием животных. Ни у одного из них, даже наименее злонамеренного, не появилась мысль о том, что слоны или бизоны могут закончиться. Нужно было ждать сто лет, чтобы снимки охоты, больше похожей на резню, начали вызывать ужас. То же самое относится и к американским лесорубам, чья история меня касается напрямую, так как мой отец короткое время был одним из них. В 1950 году он валил лес в Кламат-Фолс (примерно 10 миль от границы Калифорнии). Отцу приходилось рубить и первобытные секвойи. Он очень любил деревья и рассказывал мне, что думал только о своей тяжелой работе, но ни ему, ни его товарищам ни разу не пришла в голову мысль о том, что лес может закончиться. Этот символический 1 % кажется мне краем пропасти, последним сигналом тревоги. Оставшиеся в живых вечнозеленые секвойи в настоящее время нашли убежище в заповедниках. Спасет ли головокружительный 1 % слонов? Есть ли предел, после которого, осознанно или нет, человек опускает ружье жадности, контрабанды и необдуманности?

В парфюмерии свои слоны и секвойи, с ресурсами обращаются плохо, они заканчиваются.

Я приехал в Кайенну в 2002 году по следам одной из таких историй, возможно самой знаменитой. Уничтожение розовых деревьев в Гайане в первой половине XX века уже было практически забыто, когда в 1997 году попавшее в прессу происшествие привлекло внимание к этому дереву. Негосударственная организация «Робин Гуд» запустила кампанию в прессе, обвинив престижную люксовую марку в том, что она способствовала вырубке лесов в Амазонии, поскольку эссенция розового дерева присутствовала в самом знаменитом ее парфюме – № 5, – известном во всем мире. Марке поставили в вину, что она пользуется эссенцией дерева, находящегося под угрозой исчезновения. Статья о том, как индустрия роскоши разрушает природу, появилась на первой странице ежедневной газеты Libération. Она не только гарантировала, что газету будут покупать, но и отражала растущую озабоченность публики крупными экологическими проблемами, среди которых бассейн реки Амазонки и вырубка тамошних лесов. Количество эссенции и срубленных деревьев на самом деле было очень ограниченным, эквивалент четырех-пяти деревьев в год, но скандал в прессе нанес серьезный удар по имиджу марки. Парфюмерный дом воспринял дело очень серьезно, стороны провели переговоры и в конце концов нашли решение. Компания обязалась посадить в Амазонии намного больше деревьев, чем требовалось для получения сырья. Компания, на которую я работаю, взялась реализовать эту договоренность, и мы сообщили представителю Национального управления лесами Гайаны, что хотели бы посадить четыре гектара розовых деревьев.

Через четыре года после начала проекта я приехал в Кайенну, чтобы оценить, как продвигается проект. Идея восстановительной посадки деревьев для парфюмерии была еще новой, но я предчувствовал, что компенсация эксплуатируемых природных ресурсов обязательно станет главным вопросом. Осознание хрупкости тропических лесов могло позволить парфюмерии стать идеальным полем для экспериментов, учитывая умеренные размеры ее потребностей. Так скромный проект в Кайенне стал началом поворота истории: действующее лицо в парфюмерной индустрии символически сажало дерево взамен того, которое из-за нее исчезло шестьюдесятью годами раньше.

Название «розовое дерево» обозначает несколько эссенций тропических деревьев. Оно соотносится с цветом их древесины или их ароматом. Розовое дерево с Мадагаскара не пахнет ничем, но это не мешает его безудержно эксплуатировать. Оно используется в художественной резной работе, от которой без ума китайцы. В Южной Америке было известно другое дерево, называемое розовым. Начиная с XVII века за ним охотились европейцы из-за красоты его древесины, ценившейся для маркетри. Речь идет об Aniba roseadora, анибе розопахнущей. Его женские особи обладают уникальным свойством: их древесина богата эфирным маслом, на 90 % состоящим из линалоола, ароматического вещества, широко распространенного в натуральных продуктах, а именно в лаванде и бергамоте. Эссенция этого дерева пахнет божественно хорошо. В его натуральной версии есть свежесть, тонкая, неуловимая, нежная, намного превосходящая синтетический линалоол. Из рук краснодеревщиков дерево попало к парфюмерам. Первая дистилляция была проведена в Грассе в 1875 году, и эссенция заняла главное место в букетах свежести в верхних нотах парфюма.

Успех эссенции дал сигнал к началу охоты на розовое дерево в колониях.

Именно из Гайаны прибыли первые стволы этого дерева. Розовые деревья хорошо растут в этом районе севера Амазонии, и именно тут находится их вид, особенно богатый эссенцией высокого качества. Очень быстро две французские компании появились в Кайенне, чтобы организовать транспортировку деревьев, их погрузку на шхуны и выгрузку первых сотен тонн неокоренных стволов в порту Канн.

Появление этой эссенции, которой якобы было предостаточно, принесло неожиданную прибыль европейской парфюмерии, переживавшей пору расцвета. Эссенцию стали широко использовать в композициях. Успех был таким, что начали искать способы быстро рационализировать торговлю ею. Первую дистилляцию дерева начали в Кайенне в 1890 году в перегонных аппаратах, которые обычно использовали для перегонки сахарного тростника и получения тростниковой водки тафии. До 1900 года производство оставалось скромным, одна-две тонны в год, но потом ускорилось. В 1912 году семь перегонных заводов использовали 5000 тонн розового дерева и произвели 50 тонн эссенции.

То, как была организована добыча древесины в тропических лесах, стало немыслимой авантюрой, исход которой оказался фатальным.

В середине XIX века в леса Гайаны отправились золотоискатели и лесорубы. Единственно возможный путь – вверх по рекам, в частности по Апруаг и Ояпоку. Прежде всего искали золото, но результат был непредсказуемым, и авантюристы обратили свой взор на каучукоподобную смолу балаты. Она не такая эластичная, как гевея, но у нее интересные изолирующие свойства, заинтересовавшие бурно развивавшийся сектор электричества. Из рассказов начала века ясно, что практика была далека от уважительного сбора смол. Из деревьев за один раз выкачивали весь сок без остатка и оставляли их умирать на корню. Спрос на розовое дерево увеличил эксплуатацию людей, живших близко к рекам. Нужно было срубить высокие деревья, разделить их на поленья килограммов по пятнадцать весом. Работы было много. Когда на берегу собиралось достаточное количество леса, лесорубы делали плотину на реке, опускали туда древесину и открывали плотину, чтобы сила этого нового потока спустила бревна максимально близко к низовью. Это был сплав, классический прием лесорубов, но он становился экстремально тяжелым в условиях джунглей Гайаны. Лихорадка, змеи, недостаток еды. Те, кто рубил розовые деревья, были каторжниками в переносном, а иногда и в прямом смысле. Бежавшие из Кайенны каторжники, искавшие укрытия в лесу, или добровольные каторжники, тоже пленники, но только работы, стали частью этой истории. В течение нескольких лет вырубка самых доступных деревьев поблизости от побережья и по берегам рек была продуктивной и дешевой. Но ритм взяли такой, что лесорубам приходилось все дальше углубляться в джунгли. Деревья начали валить уже на расстоянии трех-четырех километров от рек. К собственно рубке добавилась транспортировка на спинах работников. Они переносили по четыре-пять поленьев, делая остановки каждые триста метров.

После Первой мировой войны повышение спроса на эссенцию розового дерева перешло на новую ступень организации его доставки. Придумали «плавучую гидравлическую перегонную станцию» и запатентовали ее. Это была баржа, на которой можно было измельчать поленья и проводить дистилляцию на реке прямо среди джунглей. В результате транспортировать нужно было эссенцию, а не древесину. Экономия стопроцентная. Баржи прибывали из метрополии, и к 1926 году работали около десяти плавучих перегонных станций. Это был рекордный год, так как получили более 100 тонн эссенции. Я попытался представить рубку деревьев, измельчение и дистилляцию десяти тысяч тонн древесины в джунглях Гайаны. Нам сегодня трудно представить, насколько невыносимыми были условия работы и жизни. Сложно перенестись в мир сборщиков гевеи или рубщиков розового дерева, этих людей, готовых ежедневно платить порой невероятную цену за богатство джунглей Амазонии.

Первыми жертвами стали простые исполнители планов индустрии, решившей не заботиться об управлении ресурсами.

В 1920-е годы Гайана еще об этом не знала, но жила эссенции розового дерева начала иссякать. С конца десятилетия производство существенно сократилось, деревья оказались слишком далеко, они были редкими и производство обходилось слишком дорого. Оно сохранилось до Второй мировой войны, потом стало символическим, и последнее перегонное производство в Кайенне закрылось в 1970 году. В 2001 году дистилляцию официально запретили. За пятьдесят лет доступные ресурсы исчерпались. Исчезновение эссенции розового дерева компенсировали широким использованием синтетического линалоола, что иллюстрирует «революцию» в парфюмерной индустрии в 1970-е годы, когда натуральные эссенции в больших масштабах заменяли синтетическими молекулами.

После войны Бразилия попыталась перехватить эстафету и начать производство эссенции розового дерева, добывая ее из родственника дерева из Гайаны, но качество оказалось хуже. Страна столкнулась с теми же проблемами, которые были в Гайане. Постепенно власти осознали ситуацию и предприняли попытки обязать производителей сажать новые деревья вместо вырубленных. Но этого никто не делал. Потом власти запретили вырубку, а дерево внесли в список CITES[9]. Эта организация регламентирует торговлю видами животных или растений, находящихся под угрозой исчезновения. В настоящее время в Бразилии производство находится под строгим контролем и значительно сокращено.

Эссенция покинула палитры парфюмеров, к их огромному сожалению.

В Кайенне, куда я приехал, ничто не напоминало об авантюристах прошлых лет. Когда я выехал из города, у меня появилось ощущение, что я на окраине Амазонии. От девственного леса давно не осталось и следа, местами поднимался вторичный тропический лес, более или менее высокий. Техник-лесовод стал моим гидом во время посещения плантации в часе езды от Кайенны. Когда мы добрались до демонстрационного участка, дождь лил как из ведра. Лесовод повел меня к деревьям, орудуя мачете в море растительности, вымахавшей за сезон дождей. Верхушки выстроившихся рядами молодых деревьев поднимались над кустами и лианами. Они были высотой метра четыре, стволы не толще рукоятки мотыги. Деревья в тропиках растут не быстро.

Розовое дерево с плотной зернистой древесиной растет неторопливо, и его ни в коем случае нельзя рубить до достижения тридцатилетнего возраста. Промокший до нитки, я шел вперед, раздвигая руками травы и лианы.

Здесь, среди молодой поросли, я вдруг вспомнил десятки тысяч тонн деревьев, срубленных меньше чем за сто лет.

Богатство биоразнообразия Амазонии привлекает всех, кто связан с индустрией, работающей с растениями, – пищевой, косметической, фармацевтической. Парфюмерия не остается в стороне. Парфюмеры регулярно спрашивают меня, какие новые продукты из древесины, цветов, ягод или фруктов могли бы пополнить их палитру. Это может показаться удивительным, но, несмотря на множество исследований и испытаний, в парфюмерии используют всего лишь три лесные эссенции из Амазонии. Дерево бобов тонка сохраняется, потому что ценятся его плоды. Копайский бальзам, или копайбу, собирают, не рубя деревья. Периодически деревья сверлят, не подвергая опасности, чтобы потекла душистая смола. К несчастью, розовое дерево хранит свой аромат в древесине, его необходимо срубить, чтобы получить эссенцию. Оно было обречено.

Потребовались десятилетия, чтобы перейти от принципа «лес-шахта» к «лесу-саду». Что произойдет с этой плантацией? Стала ли она всего лишь ответом на атаки в прессе или будет началом возможного возобновления дистилляции розового дерева в Гайане? Желание марки поступить правильно ни при чем. Она многие годы инвестировала в выращивание жасмина и роз в Грассе, стала пионером в обновлении исторического наследия парфюмерии. Что касается розового дерева, необходимо немедленно посадить больше деревьев, чем было срублено, и убедиться в том, что они растут. Но потребности марки в эссенции невелики, их покрывают закупки в Бразилии, ни одно новое перегонное производство пока так и не было открыто в Кайенне. Спустя десять лет после моего приезда в Бразилии появились новые плантации розового дерева. Были предприняты попытки подвергать дистилляции ветки, чтобы не рубить деревья. Вырубке предпочли обрезку ветвей. Но пока пытаются получить качественное сырье из ветвей, большинство парфюмеров предпочитают другие, более доступные источники природного линалоола худшего качества или довольствуются синтетической версией с более плоским и одноцветным ароматом. Многие сожалеют об утраченной несравненной тонкости эссенции с ароматом розового дерева из Гайаны, и ее появление в Бразилии при долгосрочном способе эксплуатации деревьев было бы хорошей новостью.

В настоящее время парфюмерная индустрия показывает свою решимость инвестировать в выращивание или сохранение природных ресурсов. Но если речь идет о лесах, то эта тенденция ослабевает. Желание посадить деревья для парфюмерии быстро сталкивается с вопросом времени, а следовательно, рентабельности. Сможет ли настоящее розовое дерево возродиться несмотря ни на что? Кто сегодня решится рискнуть и посадить в больших масштабах эти деревья с линалоолом, который можно будет собрать только через двадцать или тридцать лет?

Двадцать пять лет назад мой отец начал создавать свой дендрарий, коллекцию деревьев, на нескольких гектарах в Ландах. В числе первых он захотел символически посадить в центре участка вечнозеленую секвойю вместо той, которую срубил когда-то. Sequoia sempervirens согласилась расти вдали от родины, и сейчас она метров двадцать высотой. Отец смотрел, как дерево растет, вспоминая, как был лесорубом в Калифорнии, и уделял ему особое внимание. Он регулярно интересовался проектом моей книги, и я говорил ему о том, что хочу написать о деревьях для парфюмерии. «Не забудь написать, что все леса вырастают заново, самостоятельно или с помощью человека, деревья не злопамятны, у них просто намного больше времени, чем у нас».

Каким бы долгим и медленным ни был путь, я хочу верить в возможное примирение мимолетной жизни парфюма и долгой жизни больших деревьев. И верить в выживание слонов.