«Господин Рок, Вам нужно обязательно приехать ко мне в Лаос. Уверяю вас, то, что я покажу, вам понравится». После этих слов в 2005 году по просьбе Франсиса я впервые отправился в Лаос, где встретился со сборщиками бензойной смолы из деревни Пхиенгди.

В тот вечер меня привели в большую полутемную комнату, освещенную только тремя тусклыми лампочками и очагом, горящим на глиняной плите в центре комнаты. В таких очагах крестьяне Северного Лаоса готовят еду, и дым, понимаясь вверх, покрывает сажей и копотью деревянные стены, потолок и пожитки, развешанные в корзинах. Большинство жителей деревни собрались, чтобы торжественно встретить Франсиса. Пхиенгди была первой деревней, с которой он начал работать более десяти лет назад и покупать собранный ее жителями бензоин. В глубине комнаты сидело около тридцати детей, притихших в ожидании церемонии.

Торжество было устроено и в честь моего приезда тоже. В те годы людей с Запада в этом регионе практически не видели. Для Франсиса был приготовлен сюрприз, который все жители деревни создавали в течение года. Это был дом, его собственный дом в Пхиенгди. Это был необыкновенный подарок. Можно только представить, какие чувства охватили Франсиса в тот вечер. Отныне он был одним из них.

Пятнадцатью годами ранее этот французский агроном переехал жить в Лаос, чтобы применить на практике свои идеи и убеждения в агролесоводстве. На севере страны он трудился без отдыха, чтобы сохранить важнейшее сырье, оказавшееся под угрозой исчезновения, бензойную смолу, исторический компонент парфюмерии. Ее собирают с тонкинского стиракса (Styrax tonkinensis). Чтобы помочь бедным общинам региона, Франсис применил новаторский подход в производстве и настойчиво боролся с равнодушием и непониманием. Ему удалось создать свое предприятие в высшей степени закрытой стране, где правил демократический социализм. С пятнадцатилетним опережением он понял, что наша профессия в конце концов признает жизненную важность живого общения и порядочности в отношениях с фермерами, первым, важным и обычно пренебрегаемым звеном в цепочке создания парфюма. В тропическом лесу Лаоса Франсис работал в самом близком контакте со сборщиками смолы. Парфюмерия даже не догадывается, как она ему обязана. Увлеченный, щедрый, харизматичный, выдающийся человек.

Прежде чем я приехал в северную часть Лаоса, путешествие навстречу бензойной смоле началось для меня во Вьентьяне.

В 2005 году столица страны, стоящая на берегах Меконга, все еще была похожа на провинциальный город. На улицах, вдоль которых росли высокие тиковые деревья, было мало машин. В центре города Франсис занимал что-то вроде гаража и жил над ним в маленькой квартирке. Его берлога была похожа на пещеру Али-Бабы: кусочки дерева, образцы разнообразного сырья из лесов страны, собранные в течение многих лет коллекции образцов бензойной смолы и удивительное количество предметов из сельской местности Лаоса. Корзины для риса или рыбы, луки и колчаны охотников, набор гирь прошлого века для взвешивания опиума. Как этнолог-любитель, он хранил все, у него были десятки бутылок с рисовой водкой разной выдержки.

Мы осматривали этот музей-склад среди сильных ароматов воска и дерева, к которым примешивался аромат бензойной смолы с ванильным оттенком, такой нежный, гурманский и древесный.

Берлога Франсиса напомнила мне атмосферу пятидесятых годов, чердаки домов нашего детства, где хранились предметы, пропитанные особым ароматом прошлого, который надолго остается в памяти. Здания столицы в колониальном стиле усиливали это ощущение замедлившегося времени. Путешествие началось еще до того, как мы отправились в Пхиенгди.

Пока мы два дня добирались до провинции Хуапхан и деревни, где нас ждали, Франсис увлек меня историей Лаоса последних трех десятилетий, пейзажами и повседневной жизнью Страны тысячи слонов. Страна очень красивая и спокойная, несмотря на недавние ужасы ее истории. Отделенный от Вьетнама Аннамскими горами, Лаос настолько же тихий, насколько его сосед беспокойный. Во Вьетнаме дома стоят на земле, рис едят палочками. В Лаосе дома на сваях, а клейкий рис едят как хлеб, руками. Обычаи этих стран кардинально отличаются друг от друга. С культурной точки зрения к Лаосу ближе Таиланд, но это экономический гигант региона по сравнению с Лаосом, который правящий политический режим долгое время держал в сонном состоянии. В настоящее время лес, вода, плодородные земли и другие ресурсы все в большей степени контролируются и эксплуатируются чужаками, в частности китайским людоедом, для которого Лаос стал чем-то вроде соседского сада.

Мы отправились в путь очень рано, после ритуальной чашки растворимого кофе. Завтрак был накрыт на капоте пикапа Франсиса. Мы быстро оказались в горах, среди лесов и бурных рек. Всюду были рисовые поля. Вдоль дороги двигалась толпа крестьян. Они несли урожай, бамбук, кур, разные мелочи, купленные на рынке, китайские скобяные товары и инструмент для работы в поле. При въезде в городок стоял указатель, похожий на те, что стояли во Франции после войны. Налево дорога в Пхонгсалы и в Китай, направо – в Хуапхан и во Вьетнам. Пхонгсалы и Хуапхан – две большие исторические провинции на севере страны, где добывают бензойную смолу. Городок был важным рынком, стоянкой для водителей грузовиков. Франсис привык тут останавливаться, ему нравилось пробовать острые супы и мелких птичек, поджаренных на гриле, перелетную дичь, попавшуюся в большие сети. На рынке он знал каждое растение, каждый продукт и настаивал на том, чтобы я попробовал все. Франсис надолго застрял перед прилавком с мясом, на котором лежали головы, ноги, внутренности, кровь, чтобы наконец купить десять килограммов говядины. На следующий день мясо должно было стать нашим подарком жителям деревни. Говядины было достаточно для приветственной церемонии баси, которая нас ожидала. В лавках с инструментами Франсис рассматривал все, что резало, оценивал качество рукояток и лезвий. Он задал несколько вопросов продавцу, потом повернулся ко мне с серпом в руке.

– Это лезвие выковано из стали от бомбы.

Я удивился, и вот что Франсис мне рассказал.

В течение Вьетнамской войны на Лаос было сброшено восемь миллионов тонн бомб, что в четыре раза больше всех бомбардировок Второй мировой войны. Он стал самой бомбардированной страной в истории. Во время войны американцы без перерыва обстреливали Лаос. Их целью была знаменитая тропа Хо Ши Мина, которая большей частью проходила с лаосской стороны Аннамских гор, по ней переправляли боеприпасы, военную технику и войска из Северного Вьетнама в Южный.

Лаосцы в большинстве своем были сторонниками социалистической организации Патет Лао и поддерживали Северный Вьетнам. Исключением была только община Хмонг на севере страны, жившая торговлей опиумом и оплатившая в 1975 году свой союз с американцами изгнанием из страны 300 000 человек.

В 2005 году чем дальше мы ехали на север, тем более заметными становились следы военных лет. При въезде во многие деревни были выставлены напоказ бомбы-трофеи, выкопанные из земли. Они стояли носом вверх, сверкая на солнце.

Количество собранных после войны бомб было таким, что по всей стране развилось ремесло их переделки, и в течение двадцати лет мастера поставляли лезвия для сельскохозяйственного инвентаря.

Во время этого путешествия меня покорила завораживающая красота севера Лаоса, гармония его деревень с деревянными домами в окружении рисовых полей. Одетые в традиционные юбки цвета индиго с вышивкой, женщины предлагали ткани, застенчиво улыбаясь. Дети вели волов на поля. Мысль о бомбах и войне на фоне этого пейзажа казалась совершенно неуместной, хотя после бомбежек прошло всего тридцать лет. Мы переночевали в Самныа в центре Северо-Восточной провинции. Это памятное место коммунистической борьбы и один из крупных исторических регионов добычи бензойной смолы. На другой день, по дороге в Пхиенгди, Франсис, знавший все деревни, заставлял нас часто останавливаться. Он знакомил меня со сборщиками, показывал склады своей компании. Нам наливали рисовую водку, и Франсис просил стариков рассказать о жизни. Те неохотно говорили о войне и очень охотно – о бензойной смоле. На протяжении трех или четырех поколений все были сборщиками смолы. Франсис заходил в дома, приветствовал занятых ткачеством женщин. Они сидели на земле, под полом домов, поднятых на сваи. Он просил их показать нам ткани и всегда что-нибудь покупал, объяснив мне, что они не слишком много получают, продавая свою работу коммерсантам на рынке в Самныа. Люди ему улыбались, за десять лет он стал для них своим.

Уроженец Шаранты, агроном по образованию и этнолог по призванию, Франсис начал свою карьеру в ФАО[5]. Долгие годы он занимался вопросами животноводства в Восточной Африке, тестируя программы и проекты в разных странах. В 1989 году его отправили в Лаос, чтобы оценить все лесные ресурсы, не считая древесины. И тогда Франсис открыл для себя бензойную смолу и ее долгую историю.

Это очень древнее сырье, прославившееся под торговым названием сиамская бензойная смола. Ее название происходит от арабского Luban Jawi, ладан с Явы, так как другой вид бензойной смолы собирают на Суматре с других деревьев рода Styrax.

С давних времен сиамскую бензойную смолу использовали в медицинских целях, как благовония и в ароматических пастах.

При дворе Людовика XIV руки смазывали пастой с бензойной смолой, а лица краской, приготовленной из растворенной в спирте смолы. Мягкий, теплый и ванильный аромат бензойной смолы стал классикой, любимцем парфюмеров, когда нужно создать амбровые ноты. Ее можно найти во многих парфюмах, в которых есть базовые ванильные ноты, включая такие известные ароматы, как Habit Rouge от Guerlain или Opium от Yves Saint Laurent.

Франсис страстно увлекся этой темой. Он понимал, что бензойная смола поступает эксклюзивно с севера Лаоса, региона закрытого и бедного. Поэтому он написал отчет и выдвинул предложения по развитию производства, но быстро понял, что это ни к чему не приведет. Тогда, поговорив с женой, он принял решение, изменившее его жизнь. Он ушел из ФАО и отправился создавать предприятие в Лаосе. В коммунистической стране, практически полностью отрезанной от мира, это казалось чистым безумием. Но Франсис все хорошо обдумал. Он отметил, что бензойная смола быстро заканчивается, так как селяне незнакомы с грамотным обращением с деревьями и собирают нерегулярные урожаи. Бензойную смолу у них дешево скупают китайцы и вьетнамцы, которые переправляют ее контрабандой и никогда не платят налоги.

Техническую модель Франсис придумал. Нужно было интегрировать посадку деревьев, их выращивание и сбор смолы в традиционный для Лаоса цикл выращивания риса, основы жизни в лесах севера. Он не знал, что ему потребуется двадцать лет упорства и наглядных примеров, чтобы агрономы и власти признали правильность агролесоводства жителей гор. С 1992 года, когда была создана его фирма, он уже знал, что его ожидают серьезные сражения. Ему пришлось сначала завоевать доверие жителей деревни, предлагая им модель работы и гарантируя покупку урожая по привлекательным ценам. Ему также пришлось вести неустанную борьбу с контрабандой, которую он до сих пор продолжает называть неформальной торговлей, но его глаза при этом вспыхивают гневом. И, разумеется, ему было нужно, чтобы лаосские власти всюду пропускали иностранца, разъезжающего по стране, чтобы развивать частное предприятие.

За несколько лет Франсис полностью изменил цепочку поставок бензойной смолы. Он переезжал из деревни в деревню, предлагая свою модель, организовал питомники, распределил тысячи саженцев деревьев, выбрал посредников и авансом выплатил им деньги, чтобы они могли оплатить труд сборщиков смолы. Франсис построил центры сбора в провинциях, напечатал брошюры, в которых объяснил цикл и условия посадки тонкинского стиракса, дающего бензойную смолу. Он выполнил все, что обещал, покупал собранную смолу, даже когда она ему была не нужна. Франсис сам играл роль регулятора канала поставок. Благодаря его усилиям агролесоводство распространилось в огромной зоне, он добился доверия многократно обманутых сельских жителей и претворил в жизнь идеи ответственного сельскохозяйственного развития еще до того, как это вошло в моду. Он посвятил этому свою энергию и свои личные средства. Одним из первых Франсис понял, что источники натурального сырья заслуживают понимания, честности и большого уважения к знаниям народов, которые его добывают.

Когда он приехал в Лаос, и власти наконец разрешили ему перемещаться по стране, он понял, до какой степени трудно добираться до изолированных деревень на севере. Мосты рушились, дороги смывало дождем. Регионы с бензойной смолой были доступны только на пироге. Франсис часто присоединялся к военным конвоям, чтобы добраться до отдаленных деревень. Если машина ломалась, Франсис шел пешком дни напролет, он спал где придется и ел что придется. Как-то утром он опоздал на военный вертолет, который помог бы ему выиграть три дня пути, но потом узнал, что вертолет разбился в джунглях. Решимости ему было не занимать, и Франсис начал собирать и продавать бензойную смолу. Он стучался в двери парфюмерной индустрии, в которой он никого не знал, и именно так мы и встретились.

У этого человека непростой характер, порой он бывает мрачным, и его отношения с парфюмерной индустрией поначалу были трудными.

Парфюмеры обычно покупали камеди и такие смолы, как бензойная, у посредников, в частности у немцев, которые десятилетиями специализировались на этой торговле.

Франсис был шокирован тем незнанием, при котором все эти обмены совершались. Он пришел в ужас от того, что крупные фирмы не проявляли к этому ни малейшего любопытства, не желали связывать себя долгосрочными контрактами. Их явно мало интересовала и его увлеченность, и его страстность. Но я слишком люблю растения, чтобы не поддаться пламенным речам Франсиса. Я слушал, как он рассказывал о своем ви́дении и своих проектах, объяснял, как живут деревни и сборщики смолы, и восхищался его поступком. Франсис с его походкой крестьянина из Шаранты начал приезжать на конференции парфюмерной промышленности с портфелем в руке и намеренно провоцировал излишне уверенных в себе покупателей, по привычке стремившихся сбить его цены. Франсис искал надежные контакты и особенно собеседника, способного заинтересоваться его сборщиками смолы. Мы нашли друг друга.

Когда мы приехали в Пхиенгди, все дети деревни окружили автомобиль Франсиса.

– Кхампьен был первым сборщиком, – так Франсис представил мне главу деревни. – Мы работали вместе в питомнике, и он сразу понял, чего я добиваюсь.

Эта деревня – жемчужина на краю света. Тридцать домов, кучно стоящих вдоль тропы, возвышаются над долиной с крутыми склонами и маленькой речкой на дне. Жители деревни установили на ней несколько крошечных вьетнамских турбин, лопасти которых дают достаточно электричества для нескольких десятков лампочек.

Церемония встречи, традиционный баси, проходила в доме Кхампьена и его жены Ме Ибаи, самом большом в деревне. Ме Ибаи – дочь Пхомми, основателя деревни, величественного старца, который открыл для Франсиса первые капли бензойной смолы в 1991 году. Французу потребовалось два года, чтобы местные власти позволили ему на советском военном автомобиле отправиться в район, где живет этническое меньшинство лао пхонг. Пхомми показал ему первые стираксовые деревья, которым французские ботаники дали название стиракс бензоиновый. Франсис рассказывал мне, как они с Пхомми шли несколько часов, чтобы добраться до первых деревьев с застывшей смолой.

– Мне показалось, что на деревьях много экссудата, но это от радости, – вспоминал Франсис.

На нашем баси Кхампьен первым произнес речь. Потом он официально объявил Франсису, что его дом построен, освящен и этим вечером мы будем там спать. У моего друга перехватило горло, глаза заблестели. Деревня принимала его, это было редкостью, он понимал, какую честь ему оказали, и срывающимся голосом ответил на языке лао. Потом к нам подошли дети и завязали на наших запястьях браслеты из разноцветных хлопковых нитей, приносящие счастье. Они кланялись и произносили несколько слов. Затем наступил час испытания алкоголем. Мы должны были принять участие в нескольких шуточных дуэлях: кто выпьет больше рисовой водки из большого кувшина через длинный стебель бамбука. Спиртное было не слишком крепким, но мне не хотелось никого разочаровать, поэтому я выпил достаточно, чтобы прилично захмелеть. Мы много ели: жареная говядина, яйца, суп и рис. Все пели, Ме Ибаи пропевала куплет своим сильным голосом, дети вступали хором. Это был речитатив, то набирающий громкость, то опускающийся почти до шепота. Песня рассказывала историю деревни, в ней были и пожелания на будущее. Франсис переводил. В конце песни ему желали жить как можно дольше в его новом доме. Когда пришла моя очередь, спиртное сделало свое дело. Первой песней, которая мне пришла в голову, была «Тихо река струится»[6]. В комнате наступила тишина, дети смотрели на меня открыв рот, без сомнения ошеломленные экзотикой этой старинной французской песни. Сильный момент… Кротость и красота жителей деревни, это единение в важном и веселом ритуале – я никогда не переживал ничего похожего. Поздно ночью, когда все разошлись по домам, Кхампьен проводил нас в новый дом, расположенный неподалеку и стоявший на деревянных сваях лицом к долине, где и оставил нас. Мебели еще не было, и мы спали на циновке на полу в спальне нового хозяина дома. У нас было только одно одеяло, а в феврале в горах Северного Лаоса очень холодно. Но все это было неважно, я переживал незабываемые часы и был бесконечно счастлив.

Церемония позволила представить меня духам деревни, предков и джунглей. Отныне у меня было тут свое место, я мог участвовать в том, чем занималась деревня. Утром мы поели у костра в доме Кхампьена, и я научился мять рис, взяв горсть в красивой бамбуковой коробке в форме маленького бочонка, самого распространенного предмета в Лаосе. Ме Ибаи поджарила яйца и предложила крупных белых личинок, собранных на бамбуке. Франсис наблюдал за мной. Ему нравилось пугать гостей необычной едой. Я ел личинок с рисом. Это было ни хорошо, ни плохо, просто блюдо из числа тех, когда не хочется знать, из чего его приготовили. Потом мы отправились туда, где собирали бензоин. Кхампьен шел первым, следом за ним два босоногих сборщика смолы. С высоты деревни открывался вид на склон, покрытый густыми джунглями, казавшимися непроходимыми. Над ними поднимались высокие горные пики. Франсис сказал мне, что эта часть джунглей считается священной, никто и никогда не срежет там что бы то ни было. Туда ходили только чтобы поклониться деревьям. Шаманизм широко распространен в этих общинах, и связь с джунглями играет фундаментальную роль. Дерево священно, оно – защитник и кормилец.

Дойдя до опушки леса, наши проводники замолчали. Мы слышали только шорох листьев на ветру. Казалось, даже птицы уважали тишину места. Наш поход за бензойной смолой вдруг показался мне не просто поисками сырья. После баси все, что происходило теперь, казалось мне посвящением, молчаливым и деликатным, и я ему не сопротивлялся. Это был подарок Франсиса, чтобы я понял, почему он решил посвятить жизнь этим деревням. Мы шли уже два часа, несколько раз нам встретились девушки с корзинами, полными початков маиса, которые они несли на голове. Наконец мы оказались перед небольшим массивом стираксовых деревьев. С возрастом дерево может достичь внушительных размеров, но, чтобы оно было продуктивным, его начинают эксплуатировать начиная с семилетнего возраста. Деревья были высажены на специальном участке после того, как часть холма предварительно очистили от растительности с помощью огня. Цикл бензойной смолы начинается в ноябре, когда сборщик живицы надрезает кору на стволе дерева и отодвигает ее, но не снимает, чтобы получились естественные карманы, в которых будет накапливаться смола.

Смоле дают течь в течение трех месяцев. За это время она окисляется, твердеет и образует куски. Это и есть нужные «слезы».

Франсис обещал мне, что я смогу присутствовать во время сбора смолы, который начался за месяц до нашего приезда. Сборщик смолы вооружился только лишь бамбуком и лианой, чтобы сделать подобие лестницы и забраться на дерево. Большая корзина за спиной, скребок в руке, он останавливался у каждого кармана и осторожно снимал массу смолы. Свежая бензойная смола белого цвета, едва окрашена окислением. Со временем слезы желтеют, потом приобретают оранжевый, почти коричневый оттенок. Около пятнадцати зарубок были подготовлены вокруг ствола до высоты примерно в десять метров, и сборщик забирал всю смолу из ран, чтобы ничего не оставить на дереве. Как при сборе любой смолы, мастерство заключается в том, чтобы забрать у дерева лучшее, но не истощить его и не убить. Сборщик предложил мне подняться. Я собрал содержимое одного кармана, почти прижавшись носом к стволу, опьяненный восхитительным ароматом свежего бензоина, его букетом из ванильного, древесного и пудрового ароматов, к которым примешивались цветочные ноты.

Два сборщика собрали смолу примерно с двадцати деревьев на этой поляне. Этого хватило, чтобы наполнить пятнадцатикилограммовый мешок. Мне показалось, что добыча довольно скромная для стольких часов работы. Вернувшись в деревню, мы разложили урожай на полу дома Кхампьена, и аромат бензойной смолы заглушил запах очага. Кусочки смолы, которые называются слезами, были разных размеров, некоторые прилипшие к коре. Как объяснил Франсис, их рассортируют в соответствии с торговыми размерами. Кхампьен взвесил наш урожай и добавил его в один из своих мешков. В течение двух месяцев сезона сбора он покупает все, что приносят сборщики, и отправляет на склад Франсиса в Самныа. Благодаря авансу, полученному от Франсиса, Кхампьен покупает урожай у нескольких деревень, отправляет его Франсису и получает комиссионные. Во Вьентьяне Франсис получает бензойную смолу от своей сети, покрывающей весь север страны. Десятки женщин заняты сортировкой слез по размерам. У самых крупных слез самые лучшие качества. Затем Франсис отправляет смолу по своим клиентам. В их числе и компания, в которой работаю я. Нам остается только растворить слезы в спирте, чтобы получить резиноид бензоина, который потом войдет в наши формулы. Более короткой цепочки и быть не может.

На обратном пути во Вьентьян Франсис рассказал мне, что в колониальную эпоху производственные зоны были теми же, что и сейчас. В тогдашнем Тонкине собранную бензойную смолу переносили на спине в мешках по двадцать пять килограммов, потом урожай сплавляли по реке на бамбуковых плотах до Луангпхабанга, богатого города на севере. Что касается восточных провинций, то там собирали караваны из повозок, запряженных волами, и отправляли во Вьентьян, где бензойную смолу перепродавали китайским торговцам, которые везли ее в Ханой, Сайгон или Бангкок. Конечный пункт назначения, Бангкок, путь до которого мог занимать около трех месяцев, был главным портом отправки бензойной смолы.

Все это осталось в далеком прошлом, но доставка по-прежнему была для Франсиса делом непростым.

– Я здесь гость. Я должен быть абсолютно безупречен, что касается правил и режима налогов и сборов. Доверие завоевывается медленно, и потерять его можно в любой момент. Очень многие европейцы забывают об этом… За мной наблюдают много лет, теперь администрация и министры принимают меня всерьез и поддерживают. Серьезная проблема – контрабанда. Я единственный, кто оплачивает патент на сбор бензойной смолы, все налоги в провинциях и экспортный налог. Все знают, как действуют китайцы и вьетнамцы: по деревням ездят мотоциклисты, предлагают наличные, чтобы купить смолу дороже, чем я, у тех людей, которым я выплатил аванс. Власти знают об этом, администрация закрывает на это глаза, потому что коррумпирована и пользуется этим…

Я много раз возвращался в Лаос, чтобы навестить Франсиса. Каждый раз я видел его новые свершения, новые проекты, склады, построенные в новых районах сбора бензойной смолы, различные новые продукты. Теперь он продает еще и королевскую корицу, известную как «корица из Хюэ».

Эта корица когда-то предназначалась только для королей, но ее вырвали из забвения, когда нашли старые коричные деревья в храмах.

Франсис также предлагает местный красный имбирь и воск от диких пчел. Это уникальный воск с тяжелым ароматом, дымным, животным, настоящая находка. Также он работает с мелкими традиционными перегонными предприятиями, на которых дистилляции подвергают дерево уд. Они есть в отдаленных деревнях, и Франсис просто влюбился в это мифическое дерево, Aquilaria. В Лаосе таких деревьев много, и Франсис даже купил одно столетнее дерево уд, обнес решеткой, чтобы его не срубили, и превратил в святилище. У Франсиса свои шаманские ритуалы.

Во время моего последнего приезда в 2017 году он как раз приходил в себя после двух трудных лет. Разливы Меконга и другие климатические катаклизмы не обошли его стороной. Но он сохранял оптимизм и решимость в стране, для которой наступило время перемен. Мотоциклы наводнили Вьентьян, стало много туристов. Сон Лаоса закончился. Навязанная Китаем скоростная железная дорога Куньмин – Бангкок продвигалась через леса Северного Лаоса. Правительство приказало переселить целые деревни, если они мешали планам. В сельском хозяйстве китайский империализм медленно и без шума занимал позиции: лесные концессии, большие плантации гевеи, маиса, маниоки. Неудивительно, что современность начала поглощать традиции.

Франсис очень тяжело переживал смерть Кхампьена, которого в самом расцвете лет унесла болезнь.

– Это был замечательный человек, умный, верный. Его дед собирал бензойную смолу, его отец воевал, а он сам стремился к миру и процветанию. Он помог мне многое понять…

В его лице Франсис потерял друга и связь с джунглями. Вместе с Кхампьеном ушел тот Лаос, который Франсис узнал, когда приехал, тот, который почти не изменился со времен колониализма. Начиналась новая история. Борьба Франсиса с нелегальной торговлей, его положение в Лаосе позволили ему поговорить об этом с премьер-министром. Готовились новые законы.

– Потребовалось двадцать лет, но теперь я наконец почти у цели, – сказал он мне. В Европе он оставался неутомимым посланником умного лесоводства. Франсис проявлял большой интерес и к другим ароматам, которые собирают на деревьях в других частях света, таким как перуанский бальзам, стиракс ароматный или ладан.

Мы долго беседовали об этих бальзамах и смолах, родственных по запаху, истории и проблемам, которые придется решать, чтобы они сохранили свое место в парфюмерии в разных концах света.

Однажды я сопровождал Франсиса на церемонию открытия колледжа, строительство которого он финансировал вместе с одним из его клиентов. Франсис терпеливо доказывал, что строительство колледжей в далеких районах важно, чтобы избежать оттока молодежи в города, чтобы у людей появилась возможность остаться и жить тем, что дают джунгли. Нас приветствовали выстроившиеся рядами жители деревень в традиционных костюмах. У девушек зубы были выкрашены красной краской, придавая их сияющим улыбкам загадочный вид. Там, где я видел красоту и экзотику, Франсис видел этнос, лао кхао пуланх, язык, культуру, экономику каждой деревни, молодых людей, которых научат собирать смолу. Сегодня построен этот колледж на пятьсот учеников, есть дорога вместо тропы, в деревне электричество и госпиталь.

Те, кто приезжает к Франсису, поражаются его свершениям, на его опыт ссылаются как на пример долгосрочного развития. Он сам считает, что всего лишь заложил один камень в здание сохранения этого ресурса, эксплуатируя его разумно и с любовью.

– Я хотел добиться успеха ради общин, добывающих бензойную смолу, я хотел доказать кое-что себе.

Он вспомнил то, что я сказал ему в конце моего первого визита.

– Вы мне сказали, что бензойная смола должна стоить дороже, что это необходимо для ее выживания. Удивительное предложение от покупателя! Я думал, что мои клиенты никогда с этим не согласятся, но вы были правы. В тот день я понял, что покупатели тоже могут думать о людях и о будущем.

Наше ремесло нуждается в таких людях, как он. Он придумал, как управлять издавна доступным ресурсом в партнерстве с теми, кто добывает смолу. Он обеспечил им достойный доход, побуждающий продолжать свой промысел. Очевидный поступок? Сегодня возможно, но Франсис сделал это до того, как такой подход стал веянием времени, когда другие производители сырья пошли по его следам, стараясь найти равновесие между уважением к общинам в той среде, которая их окружает, и удовлетворением потребностей парфюмеров. Когда я встречаю по всему миру людей, решивших работать и жить там, где производят эссенции, я вспоминаю Франсиса, пионера настоящего долгосрочного развития. Он изобрел парфюмерное агролесоводство на краю земли, он неутомимый голос в защиту людей джунглей и их знаний.