Dominique Roques

Cueilleur d’essences. Aux sources des parfums du monde

Для нас ароматы одновременно привычны и загадочны. Они всегда обращаются к нашей ольфакторной памяти, обрывкам воспоминаний детства – настолько же сильным, насколько и далеким. Никто от этого не избавлен. Все несут с собой по жизни память о гроздьях сирени, тропинках в зарослях дрока, запахах любимых существ. Я храню воспоминание об одной детской находке. В мае под кронами мощных каменных дубов леса Рамбуйе было столько ландышей, что воздух был наполнен только их благоуханием. Этот запах потряс меня, привел в восторг. Он напоминал мне о маме, потому что она пользовалась Diorissimo, роскошным ароматом, вдохновленным этими маленькими белыми колокольчиками. Открывая флакон, мы оказываемся во власти знакомой и очень личной игры ароматов с нашими воспоминаниями. В ней загадка той власти, которую имеют над нами духи. Парфюм сначала успокаивает нас, говоря с нами о нас самих, а затем завораживает, рассказывая о себе.

«Вот листья, и цветы, и плод на ветке спелый»[1] – эта знакомая строчка Верлена мелодично открывает обширный каталог естественных источников аромата. Я его дополню: корни, кора, древесина, лишайники, семена, почки, ягоды, бальзамы, смолы. Растительный мир во всех его формах – это источник эссенций и экстрактов, которые создали парфюмерию. На протяжении трех тысячелетий – до появления в XIX веке синтетических душистых веществ – натуральные продукты были единственным сырьем для парфюма. И хотя теперь они стали роскошью, парфюмеры до сих пор определенно влюблены в эти запахи. Они привносят насыщенность и сложность в их творения, некоторые уже сами по себе парфюм.

Прежде чем испариться с нашей кожи, формулы за несколько мгновений рассказывают сложные истории их многочисленных составляющих. Истории лабораторий, где создаются химические ингредиенты, истории цветов, специй или смол, если это природные вещества. После дистилляции или экстракции эти растения становятся эссенциями (эфирными маслами), абсолютами или резиноидами[2], чтобы стать частью композиции парфюма, где они занимают место рядом с синтетическими молекулами. Они всегда на первом месте в творениях известных марок. Ольфакторное богатство делает их незаменимыми для настоящих духов.

У эссенций или эфирных масел собственная история. Они – результат встречи терруаров, пейзажей, почв и разных климатических условий. Парфюмерии всегда требовались и до сих пор необходимы дровосеки, которые рубят кедры, удовые или сандаловые деревья. Не обойтись без собирателей дикорастущих растений, ягод можжевельника, веток ладанника или бобов тонка, как и без работников, собирающих соки и смолы, ладан, бензойную смолу или перуанский бальзам. Парфюмерия невозможна без тех, кто выращивает цветы, листья или корни, розу и жасмин, ветивер и пачули, без тех, кто выдавливает сок из цитронов, бергамота и лимонов. Без перевозчиков и продавцов, наследников арабских караванщиков и мореплавателей, связывавших Индию со странами Средиземноморья. Наконец, нельзя без тех, кто занимается дистилляцией, без повелителей розовой воды, алхимиков эссенций и современных химиков. Это общность самых разных людей, рассеянных по свету, собирающих растения в пустынях и в лесах, обрабатывающих землю с помощью мотыги или трактора, торгующих тайно или открыто, ничего не знающих о будущем этого сырья или принимающих на своих полях великих парфюмеров и представителей самых престижных марок.

Эти разные люди образуют, не подозревая об этом, грандиозную историческую общность, некое полотно, нити которого составляют произведенные ими лаванда, роза и ладан. У тех, кто создает парфюм, непредсказуемые пути, разное происхождение, традиции – сохраненные, похищенные, утраченные и вновь обретенные, – но все они испытывают непреодолимую тягу к запахам природы. Когда крестьянка на Мадагаскаре опыляет цветок на лиане ванили, она творит волшебство. Это действие надо повторить тысячи раз, чтобы образовались стручки. Они созреют, и их соберут, чтобы получить экстракт, который в конце концов воплотится в восхитительном аромате в маленьком флаконе с абсолютом ванили.

Я не химик и не ботаник, но окунулся в парфюмерию после курса менеджмента. Меня всегда влекло к деревьям и растениям. Я начал этот путь из желания и любопытства, и он стал моей страстью. В течение тридцати лет я посвящаю себя поискам, находкам, покупкам, а иногда и производству эссенций для парфюмерной промышленности. На полях роз или пачули, в лесах Венесуэлы или деревнях Лаоса меня посвятили в запахи люди, которые их выращивают. Они научили меня слушать историю, которую рассказывают эссенции и экстракты, когда открываются флаконы. Я стал тем, кого сейчас принято называть «эксперт по подбору поставщиков».

В компании, специализирующейся на создании парфюмерии и искусственных ароматизаторов, моя задача – снабжать наших парфюмеров эссенциями или экстрактами более чем ста пятидесяти видов натурального сырья из более чем пятидесяти стран. Я должен не только обеспечить объем и качество поставок, но и найти новые ингредиенты, чтобы обогатить «палитру» парфюмеров. В этой индустрии я первое звено в цепочке, соединяющей поля цветов с парфюмерными флаконами. Будучи основными игроками в этой истории, парфюмерные марки устраивают соревнования мастеров-парфюмеров множества компаний, чтобы выпустить новую продукцию. Это знаменитые «носы», создатели сложных и секретных формул, называемых «соками». Братство парфюмеров, собрание талантов и сильных личностей, постоянно придумывает новые ароматы для самых престижных марок, и мой опыт помогает им в этом.

Я начал свое путешествие, участвуя в создании мощностей по дистилляции и экстракции в странах, где растут душистые растения. Я работал на семейную компанию, находящуюся в глубине лесов в Гасконских Ландах. В 1980-е годы компания выбрала стратегию переноса производства в места, где произрастает сырье, став первопроходцем в этой области. Испания, Марокко, Болгария, Турция или Мадагаскар – всюду надо было установить оборудование, организовать сбор урожая и посев культур, найти работников. Я открыл для себя уголки планеты, наполненные историей, пронизанные глубокими связями между людьми. Порой работа и традиционные промыслы оказывались там под угрозой исчезновения.

Вот уже десять лет я работаю экспертом по подбору поставщиков для швейцарской компании, тоже семейной. Это одна из самых важных компаний в парфюмерной индустрии. Чтобы расширить каталог натурального сырья наших парфюмеров и организовать поставки, я помогал создавать партнерские компании с участием производителей сырья со всего мира. Это позволило мне познакомиться с людьми всех профессий в парфюмерии. Моя страсть к ароматам родилась в результате этих встреч.

География наших источников сырья вынуждает эксперта по подбору поставщиков сталкиваться со всем многообразием социальных, экономических и политических реальностей. Я работал с различными общинами, зачастую изолированными, находящимися во власти циклонов или в пустынях, иногда забытыми их собственным правительством. Я очень рано осознал роль и ответственность нашей индустрии за судьбу и будущее этих людей. Это остается для меня движущей силой в моей профессии.

Идея этой книги родилась под деревом босвеллии в горах Сомали во время недавнего путешествия. Сборщик, сопровождавший меня, только что сделал надрез на стволе, и на нем выступили молочного цвета капельки смолы. В воздухе разлился пьянящий аромат ладана, и я ощутил, что в этот момент являюсь свидетелем непрерывности удивительной истории – истории собирательства природных ароматов, длящейся в течение более трех тысяч лет. Я вдохнул запах свежей смолы и перенесся в прошлое, к первым воспоминаниям о моем пребывании на полях ладанника в Андалусии. Я неожиданно понял, что тот ладанник и тот ладан, которые я изучал тридцать лет, свидетели тридцати веков истории парфюмерной индустрии. Мне стало ясно, о чем я хочу написать: о путешествии сырья для парфюмерии через время, через посвященные ему жизни людей, об их знаниях и традициях, о красоте мест, где они создают ароматы, и о хрупкости их будущего существования. Каждый этап этой истории уникален и не похож на другие, но у всех есть нечто общее. Труд этих людей завершает свой путь в духах, которые нас волнуют. Ничто не иллюстрирует это лучше, чем то, что я узнал в Долине роз в Болгарии.

Однажды в апреле я был в Андалусии. На повороте дороги в районе Андевало меня восхитили поля цветущего ладанника, и это ощущение было только частью восторга, который мне предстояло испытать, когда я открыл для себя аромат этой земли и познакомился с людьми, которые ее возделывают. В конце 1980-х годов холмы, покрытые ладанником, начинались сразу за городом Уэльва, как только вы оказывались в первом же селении. Дорога круто уходила вверх, а потом превращалась в настоящий серпантин среди зарослей эвкалипта, чьи листья блестели на солнце. Еще одна деревня, и наконец появились одиноко стоящие высокие каменные дубы. Они напоминали величественных стражников и отбрасывали тень на эту землю ладанника, обожженную солнцем.

Я преодолел 1300 км, и усталость усиливала восприимчивость к пейзажам, открывавшимся передо мной. Я приехал в Андалусию из Франции, чтобы построить и запустить цех дистилляции и экстракции.

Мой испанский был примитивным, но мне нужно было, чтобы меня понимали. Мне предстояло собрать команду, построить маленький завод и организовать для него поставку сырья. На кону стояло обеспечение экстрактом ладанника большой группы парфюмерных производств. И в этом забеге мне было далеко до победы.

В тот весенний день холмы были усеяны крупными белыми хлопьями, словно невиданный снег припорошил поля и еще не растаял под лучами жаркого солнца Андалусии. Ладанник цветет между мартом и апрелем. Тонкие белые лепестки напоминают шелковую бумагу. Цветы, похожие на колокольчик, живут не дольше двух-трех дней. Я сошел с дороги и оказался среди тесно сплетенных ветвей с густой листвой, через которые сложно было пробраться. Ладанник доходил мне до пояса, иногда выше. Листья уже поблескивали от смолы. Начиная с момента цветения растение начинает выделять смолу, знаменитый лабданум, который в течение всего лета покрывает свежие побеги, защищая их от жары. Над холмом витал восхитительный аромат, еще не такой интенсивный, каким он станет в июле, но уже захватывающий. Смола пахнет так же сильно, как липнет. У нее теплый запах, почти животный, удивительно мощный. Экстракт ладанника вездесущ в парфюмерии, его амбровые ноты необходимы для восточных ароматов. Лабданум – необходимый элемент в композиции загадочного парфюма Mitsouko Жака Герлена, который в 1919 году совершил революцию «шипровых» аккордов, соединив цветочные и фруктовые ноты с экзотическими специями.

В Андалусии я нашел для себя большое дело, которым буду со страстью заниматься все эти годы везде, где «растут» запахи. Ароматы, которые нам дают растения, рождаются очень далеко от парфюмерного производства, в мире медленного ритма природы. Они рождаются из земли, их собирают, перерабатывают, транспортируют, загадочным образом соединяют, чтобы они стали эликсиром во флаконе. Когда флакон открывают, и настает это недолгое время восторга и удовольствия, краткие мгновения, когда экстракты могут рассказать свою историю. Это аромат смолы, хрупкая красота цветов или ощущение, что вы оказались в царстве экзотических растений. В тот весенний день я отправился в ароматическое и эмоциональное путешествие, из которого так и не вернулся.

Я храню воспоминание о цыганке Хосефе. На поле ладанника эта мать семейства добывала лабданум вместе с дочерьми. В пекле андалузского лета, прикрыв голову соломенной шляпой, с вилами в руках она ходила вокруг котлов, в которых кипятились ветки ладанника. Одежда ее была заляпана смолой, лицо почернело от дыма. Увидев меня, Хосефа громко крикнула:

– Смотрите-ка, француз! Как дела с твоим испанским?

Мы поговорили о невыносимой жаре от солнца и огня, а потом о смоле, которую она готовила для меня.

– За те нищенские деньги, которые ты нам платишь, тебе следовало бы завалить нас парижскими духами! Шанель когда ждать? – со смехом спросила она. В ее устах духи олицетворяли мир роскоши, который она представить не могла. Одно слово выражало дистанцию между теми, кто варил ладанник, и флаконами духов. Это были два полюса общей истории.

Ладанник, Cistus ladaniferus, это кустарник, который свободно произрастает по всему Средиземноморью от Ливана до Марокко. На кислых почвах он легко захватывает пустующие участки. Ладанник быстро занимает сотни и даже тысячи гектаров. Когда-то он рос на Кипре и Крите, сегодня растет в Испании, в частности, на юго-западе, в Андалусии, где поля ладанника под сенью каменных дубов простираются до самой Португалии.

Смола ладанника – это один из самых первых источников аромата, используемый людьми из-за его приятного запаха. Лабданум упомянут на глиняных табличках из Месопотамии в 1700 году до н. э. Египтяне знали эту смолу и жгли ее вместе с фимиамом и миррой. Вот как ее собирали в древности. Стада коз, пасшиеся на Кипре и Крите, возвращались вечером, и их шерсть была пропитана смолой ладанника. Пастухи вычесывали смолу из шерсти и превращали в пасту, которую потом поджигали. Позднее смолу собирали инструментом, похожим на грабли с узкими кожаными ремешками. Им стегали ветки, а потом счищали смолу с помощью ножа.

Как я выяснил, общаясь с Хосефой и другими цыганами, производство ладана остается очень тяжелой работой, требующей использования соды и серной кислоты. Базировавшееся в довоенной провинции Саламанка, после войны производство ладанника мигрировало на юг Испании. Были засеяны обширные поля Эстремадуры и Андалусии, пока процесс не остановился у океана на самом конце полуострова.

Андевало – это часть провинции Уэльва, расположенной вблизи Португалии. Исторически это земля шахтеров. В древности здесь добывали олово и серебро, а начиная с XIX века – пирит (железный колчедан) и халькопирит (медный колчедан). Но в 1980-е годы шахты в Риотинто закрылись, и скоро от них остались только красная от железа вода реки и название, которое сохранила самая крупная добывающая компания в мире. Осталась и местность с железистой почвой, которая, как говорят, иногда вибрирует, и культура шахтеров-крестьян, стойко переносящих невзгоды. Это земля с сильными традициями и населением, крепко держащимся своих корней. Шахта, охота, лошади, танцы и песни фламенко, белые домики поселений, мощеные улицы, где каждый год паломничество собирает людей, а в местной жизни появляется настоящая общность.

Пуэбла-де-Гусман – это деревня, которую мы выбрали для размещения завода. На территории Пуэблы обнаружилось все необходимое. Тут и добыча полезных ископаемых под открытым небом, от которой остался огромный карьер, где теперь гуляет только эхо от крика ворон. Тут когда-то начинали разводить иберийских свиней, из которых делают знаменитый «горный хамон» pata negra. А еще есть лошади, которых тренируют в Пуэбле, а также в Кадисе и Хересе, и выводят по выходным. Здесь раздолье для охотников на куропаток, прячущихся на холмах среди зарослей ладанника. Бары, где утром завтракают поджаренным хлебом, сбрызнутым оливковым маслом. Праздники, на которых и стар и млад танцуют знаменитую севильяну и где всегда есть певец и гитарист, чтобы затянуть канте фламенко, частичку андалузской души.

Я нанял бригаду из десятка жителей деревни. Они были рады, что получили работу после закрытия шахты. Давние трудовые традиции андалузцев позволили создать сплоченную и работоспособную бригаду. Через год после начала земляных работ завод уже функционировал. Гора веток ладанника блестела на солнце перед цехом, ожидая, когда их нарубят и подвергнут дистилляции. Запах лабданума ощущался далеко от завода, и все, кто шел по дороге, с гордостью поглядывали в его сторону, радуясь, что их деревня из шахтерской стала парфюмерной. Экстракции ладанника предстояло заменить добычу пирита. Бесспорно, их земля была не из обычных.

Человека, открывшего для меня эту страну, зовут Хуан Лоренцо. Он свиновод и управляющий сельскохозяйственным производством. Именно он организовал снабжение хворостом и смолой нашего завода. Истинный уроженец Андевало, крестьянин, животновод, охотник, немногословный Хуан Лоренцо, влюбленный в свою землю, знал о ладаннике все. Ясноглазый, в фуражке, с руками человека, работающего в поле, он был великолепным воплощением этого края, и, как только я научился понимать его андалузский говор, мы начали отлично проводить время вместе. Он жил на невероятной ферме, прятавшейся среди холмов под сенью каменных дубов. Белый домик виднелся на дороге, ведущей к старой шахте, где Хуан Лоренцо выращивал несколько лошадей и сотню породистых свиней. В конце 1980-х годов jamyn de bellota не был так знаменит, как сейчас. Местный продукт отличался уникальным вкусом, который придавали ему желуди, идущие на корм свиньям.

Хуан Лоренцо постепенно посвятил меня в местные дела. Испокон веков Пуэбла находится в центре огромной территории, заросшей ладанником. Когда кустам не мешают расти, они поднимаются больше чем на два метра и их ветви становятся очень крепкими. Булочники традиционно топят ладанником печи для выпечки хлеба. Также окрестности Пуэблы славятся охотой на дичь, и ладанник играет в этом важную роль. Он растет под каменными дубами, желудями которых откармливают свиней зимой. Дикие кабаны тоже всегда держатся поблизости от желудей, а куропатки, привлекающие охотников, вьют в зарослях ладанника гнезда. Когда кусты становятся слишком старыми, их выкапывают, поле перепахивают, чтобы посадить пшеницу или овес.

Такая пасторальная модель отлично подходит для местных крупных хозяйств и ферм с несколькими тысячами гектаров земли, богатых поместий или охотничьих обществ Севильи или Мадрида.

От Хуана Лоренцо я узнал, что ладанником занимаются цыгане. Они обосновались в Андалусии достаточно давно, чтобы можно было сказать, что они здесь были всегда. В течение нескольких веков они мигрировали из Северной Индии и Пакистана. Их история малоизвестна и драматична. В этом районе Андалусии существовали деревни с большим количеством цыган, собирателей ладанника и производителей лабданума. Несколько лет спустя, когда я отправился сажать розы, я познакомился с цыганами Болгарии. На другом конце Европы болгарские цыгане настолько же важны для выращивания роз, насколько цыгане из Андевало важны для производства лабданума.    Знаменательная симметрия присутствия и роли этих цыганских общин в противоположных концах континента. Эти оседлые семьи влились в местную культуру, но при этом сохранили собственный образ жизни. Молча, ничего не выставляя напоказ, цыгане сохраняют свои традиции. На мои вопросы о прошлом они отвечали шутками или смехом. С какого времени они добывают смолу? Их отцы уже этим занимались, а большего никто и не знает. Оказывается, в этом регионе занятие «кипятильщик смолы» появилось не так уж давно и восходит всего лишь к пятидесятым годам двадцатого века. Долгое время ладанник собирали на берегах реки Тахо. Но потом кипятильщики мигрировали на юг, где цыгане образуют самые большие общины в Европе. На западе континента они собирают ладанник, на востоке – розы. Цыгане – всегда маргиналы, но всюду собиратели. Заслуга этих общин и их роль, которую они играют в производстве этого легендарного сырья, не так часто признаются. Но волнует ли их это?

Как управляющий, Хуан Лоренцо должен был выбрать пригодные к срезке кусты. День с ним начинался рано, в баре, где мы пили очень крепкий кофе из маленьких чашек, ели хлеб с оливковым маслом и местным сыром. К Хуану обязательно присоединялись цыгане, начинался долгий торг. Не на испанском, на андалузском. В этом языке проглатывают некоторые гласные, чтобы придать больше экспрессии своим словам! Мы отправлялись осматривать поля в огромных владениях, оценивая качество веток, их доступность и количество. У Лоренцо была своя стратегия получать ладанник, не платя за него – в обмен на часы пахоты на участках, которые будут засеяны пшеницей. Он знал все кланы в цыганских деревнях региона, что было необходимо, так как смола – это семейный бизнес. Лоренцо мне их представлял, мой статус иностранного директора как будто добавлял веса. Количество смолы, которую семьи будут собирать все лето, измерялось флягами, и мы договаривались о планах выработки.

Вдалеке от деревни, в полях, в нескольких километрах от трассы, одна или две цыганских семьи оборудовали на лето цех производства лабданума. Для этого им нужно было получить пропуск на поля владельца земли. Требовалась близость источника воды, в идеале одного из тех ручейков, которые не пересыхают летом. На них обычно указывают растущие по берегам олеандры. Летний цех – это несколько старых двухсотлитровых фляг из-под масла, рядом с которыми необходимо выкопать ров. В конце процесса в него будут сливать воду после кипячения.

Утром срезают ветки, пока летний зной не сделает работу невозможной. Срезбть ветки кажется легким делом. Но делать это быстро и хорошо, да еще и не устать при этом, – это искусство. Орудие труда – прочный серп с зубьями как на пиле. Срезают только верхнюю часть ветки, прирост года, красный от смолы, еще гибкий. Не следует срезать слишком низко, где начинается плотная древесина ствола. Ствол трудно сломать, и смолу он не дает. Жест опытных резчиков впечатляет. Они берут пучок побегов и серпом одновременно режут и отламывают их. Быстро, очень быстро. Охапки побегов остаются на земле, пока не наберется достаточно, чтобы сделать вязанку. На поясе у резчика запас веревок, чтобы связывать прутья. Согнувшись под утренним солнцем, сборщики движутся вперед по полю, потом вилами закидывают вязанки в повозку, запряженную ослом.

Тележки разгружают возле фляг. Женщины готовят отвар ладанника, который кипятят до вечера. Чтобы поддерживать огонь под емкостями, наполненными водой и содой, в ход идут ветки, обработанные накануне. Их ставят вокруг фляг и поджигают. В послеполуденном зное разворачивается удивительный спектакль, пламя и дым поднимаются под лучами солнца, чтобы закипело содержимое почерневших фляг. Вилами женщины отправляют вариться собранные с утра вязанки. После варки в течение часа смола побегов и листьев растворится. Огонь можно погасить, ветки вынуть. Остается самая сложная операция, которую доверяют главе семьи. В шортах и шлепанцах, в испачканной смолой рубашке, он берет бочонок с серной кислотой и начинает осторожно переливать ее в ведро. Содержимое ведра будет перелито в каждую из бочек. Все дымится и кипит, пока кислота нейтрализует содержимое фляги и смола выпадает в осадок. На дне фляги образуется плотная лепешка смолы лабданума. Ее околачивают палкой, пока не выйдут вся вода и пузырьки воздуха, и она не приобретет консистенцию и цвет хорошего сливочного масла.

Завороженно наблюдая за этими примитивными ритуалами, я видел за кажущейся небрежностью этого человека молчаливую гордость поколений, для которых жизнь всегда сурова, а риск – разновидность игры с судьбой. В конце дня две или три фляги доставляли на наш завод. После просушки смола превращалась в сырье с драгоценными нотами.

История цыган – кипятильщиков смолы вскоре станет всего лишь воспоминанием. Грязная вода, огонь в летнюю жару, кислота и сода, отсутствие каких бы то ни было средств защиты – все это не могло длиться вечно. Власти провинции и региона постепенно регламентировали производство, и несколько местных заводов теперь производят лабданум в безопасных цехах и с переработкой использованной воды. Многие цыгане все еще занимаются варкой смолы, но однажды им придется довольствоваться тяжелой, но хорошо оплачиваемой работой резчиков прутьев. К сборщикам ладанника цыганам недавно присоединились румыны. Они приехали собирать землянику и апельсины на побережье Уэльвы, но соблазнились более высокими заработками и поднялись на холмы. Любопытная встреча, но родство этих общин теперь настолько далекое, что они сами его не чувствуют.

Хуан Лоренцо часто спрашивал меня, каким образом смола или эссенция веток окажется во флаконах парфюма класса «люкс».

– Ты собираешься рассказать о нас в Париже или Нью-Йорке? – спрашивал он. – Ты должен привезти к нам сюда парфюмеров, а я им покажу, почему Андевало – самое красивое место на земле.

Я с апломбом это обещал, но не мог признаться Хуану Лоренцо, что я так же не был знаком с парфюмерами, как и он… Моя компания располагалась в Ландах, вдали от Грасса или Женевы. Я абсолютно ничего не знал об этой индустрии, о ее движущих силах или действующих лицах. Я создавал иллюзию с помощью нескольких известных названий. А то, что я француз, поддерживало мой престиж, который я старался не уронить. Со временем, когда завод стал успешным, в Пуэблу приехали парфюмеры, и Хуан Лоренцо был мне признателен за это. Надо было его видеть, когда он со сверкающими глазами, в новой фуражке, вел наших очарованных гостей туда, где варили смолу и работали сборщики. Вечером хамон с его фермы довершал картину.

Пуэбла-де-Гусман знаменита своей romeria, паломничеством, которое каждый год в конце апреля прославляет Virgen de la Peca, Деву в скале, свою святую покровительницу. Я слышал об этом с самого приезда. В нем участвовали тысячи паломников и сотни всадников, собравшихся со всей Андалусии. Паломничество было гордостью деревни, смыслом ее существования. Через год после нашей встречи Хуан Лоренцо официально пригласил меня принять участие в паломничестве. Мне следовало переодеться в традиционный андалузский костюм и два дня ездить верхом. Утром в день праздника мы собрались, всадники и всадницы, чтобы составить процессию и проехать несколько километров по дороге между кустами ладанника, ведущей к стоящей наверху часовне Богоматери. Если женщины сами управляли лошадью, то на них были амазонки. Если они ехали за спиной всадника, то на них были севильские платья. Сидя в седле на великолепной лошади, одетый в плоскую шляпу, серый жилет и кожаные гетры, я чувствовал себя актером в костюмированном кино. Я следовал за Хуаном Лоренцо, наш кортеж поднимался по дороге. Караван, разноцветный и элегантный, в молчании двигался по тропе среди эвкалиптов и ладанника. Доехав до часовни, всадники спешились и привязали лошадей в тени каменных дубов. Статую Богоматери выносят один раз в год. Ее несут двенадцать избранных мужчин. Отбор сложный и строгий. Это честь, которую иногда приходится ждать лет десять. Постепенно эспланада часовни заполнилась тысячами людей, и когда наконец появились те, кто нес статую, восторг достиг пика. Слезы, молитвы, песнопения. Люди хотели к ней прикоснуться, кортеж едва мог двигаться вперед. Происходящее казалось мне нереальным, потрясающим.

Нам удалось подойти ближе. Богоматерь восседала на своем троне, большая статуя в роскошных одеяниях, поднятая на высоту плеч. На ее темно-красном плаще золотом был вышит крупный цветок ладанника, роскошный, видимый всем. На конце золотой ветки крупные белые лепестки и в самой середине пять красных пятен – «слезы Христа».

Я был поражен. На вершине холма цветок на плаще Богоматери олицетворял завораживающий аромат полей ладанника летом, когда воздух вибрирует и под лучами солнца на листьях блестит смола, словно тонкий слой расплавленного металла, вышедшего из горячей каменистой земли Андевало.

– Лаванда знакома мне с детства, но это… Думаю, что никогда не вдыхал ничего столь же прекрасного.

В своем кабинете в Нейи – стекло, алюминий, ковер с густым ворсом – парфюмер Фабрис не торопится с оценкой. Он держит в руке блоттер, полоску бумаги, кончик которой опускал во флакон с эссенцией. Фабрис медленно проводит бумажной полоской под носом в одну сторону, потом в другую, откладывает ее и берет снова. Молча. Соединяющее звено между флаконом и носом, блоттер – это базовый инструмент в парфюмерии, первый подход перед тем, как почувствовать аромат на коже. Я смотрел, как парфюмер нюхал новый образец, который я только что ему принес. Уроженец Грасса, Фабрис – великий парфюмер, специалист по натуральному сырью, живущий между Парижем и городом, которому принадлежало его сердце. Застенчивость сделала его неразговорчивым, но очень светлые голубые глаза Фабриса загорались каждый раз, когда новый аромат его удивлял. В Нейи он входит в творческую команду нашей компании и занимается изысканной парфюмерией. В Грассе он оценивает потенциал новых душистых материалов, созданных в нашей лаборатории. Будь то новые растения или новые методы экстракции, именно Фабрис ольфакторный судья всех этих идей. Его стол был заставлен маленькими стеклянными фиолками (бутылочками). Это десятки ежедневных проб для одного из его текущих проектов, отмеренные и смешанные роботами.

Я двадцать лет работал с парфюмерной розой, такой непохожей на тысячи декоративных роз. Я сажал цветы, занимался перегонкой, искал и покупал эссенции. Я видел розу во многих странах вдоль Шелкового пути. В общем представлении роза – это и есть парфюм, без розы нет парфюмерии. Во времена Античности ее почитали во всех возможных формах: цветы свежие и засушенные, ароматные масла, ароматизированные фонтаны и вина. С течением времени место розы в парфюмерии прочно заняла дамасская (казанлыкская) роза, Rosa damascena, родом из Шираза в Иране. Совершив путешествие из Персии по проторенным торговым путям, эта роза прибыла в Дамаск, крупный торговый центр Средиземноморья в Средние века. Оттуда крестоносцы привезли ее в Европу и назвали дамасской розой. Научившись изготавливать розовую воду примерно в VIII веке, персы ароматизировали мир от Китая до Европы на протяжении восьми-девяти веков, пока открытие розовой эссенции в Индии в XVII веке не позволило розе стать сырьем для духов.

Везде, где я их встречал, розы были настоящим искушением. Они растут словно принцессы в уединенных садах, на краю горных селений или вдоль пустынь. Там, где растут розы, всегда течет вода, они обычно окружены липами, орешником и фруктовыми деревьями. Они колышутся на ветру рядом с пшеницей или люцерной, над ними летают ласточки и поют соловьи. Девушки, которые их собирают, не могут устоять и украшают цветами волосы. Садовники ухаживают за ними, чтобы вдыхать утром их аромат и каждый день чувствовать запах эссенции, текущей из перегонных аппаратов. Каждую весну розовые кусты взрываются буйством хрупких розовых цветов, потом они отдыхают и засыпают.

Персия питает к розам глубокую любовь, они – часть ее истории и культуры больше тысячи лет. Розы в сердцах ее жителей. Сначала я отправился отдать должное розе в Шираз, ее колыбель, город роз и соловьев, соединившихся навеки в персидской поэзии. Позднее, на базаре в Исфахане, среди всех специй мира, я нашел засушенные розовые бутоны темно-розового, почти фиолетового цвета с ароматом розы и сена. Торговцы также предлагают традиционные бутыли или флаконы с розовой водой. На их этикетках краски соревнуются в яркости. В Камсаре, столице производства розовой воды в Иране, я видел десятки скромных производителей, которые во дворах своих домов занимались дистилляцией цветов в маленьких примитивных медных перегонных аппаратах.

Эссенция цветов, растворимая в воде, улавливается паром и придает аромат собранной воде. В горлышках пузатых стеклянных бутылок иногда плавает пленка золотистой эссенции, нерастворимая водой. Это знак качества. В исламской культуре розовая вода присутствует везде. Она – источник очищения. Ее используют для омовения рук и для опрыскивания стен домов и мечетей. В Иране она часть повседневности.

Я пересек иранское плато, пустынный океан, продуваемый ветрами, окруженный вдали голубыми горами. Двигаясь с севера на юг мимо рощ фисташковых и гранатовых деревьев, мимо селений с глинобитными домиками в тени зизифусов, я восхищался плантациями роз, похожими на зеленые ленты среди пустыни, украшенные цветами, оттенкам которых высота и сухой воздух придают особенную насыщенность. Выросшие в условиях нагорья, на высоте более двух тысяч метров, розовые кусты с бутонами на ветках колышутся на ветру в абсолютной тишине.

В конце пути через пустыню, в месте, похожем на оазис, я встретил тех, кто выращивает розы. Вечером, когда мы пили чай у костра, я вдруг понял, что со времен караванов тут почти ничего не изменилось, если не считать маленького радио рядом с чайником. В кроне зизифуса под треск костра запела птица.

С рождением розовой эссенции, которая более четырех веков входит в состав наших духов, связана красивая история. В 1611 году в Северной Индии, в Агре, Джахангир, падишах империи Великих Моголов, праздновал свою свадьбу с Нур-Джахан, персиянкой выдающейся красоты и выдающегося же ума. Принимая горячую ванну с розовой водой перед торжествами, принцесса Нур обратила внимание на золотистую масляную пленку на поверхности воды. Так была открыта розовая эссенция. Нур преподнесла мужу драгоценную жидкость, и тот написал: «Этот аромат настолько сильный, что одной капли на ладони достаточно, чтобы благоухала вся комната, словно множество бутонов расцвели одновременно. Ни один аромат не сравнится с ним, он успокаивает сердца и восстанавливает души».

В трех часах пути от Агры и Тадж-Махала я искал следы эссенции принцессы Нур в перегонном цехе, где, казалось, ничего не изменилось со времен моголов. Появились лишь несколько электрических лампочек. На этой большой ферме с непаханой землей, где все работают в набедренных повязках и тюрбанах, с босыми ногами, дистиллятор, сидя на корточках над большим медным чаном, вручную месит глину, которая соединит части перегонного аппарата. Трубки из стеблей бамбука соединены между собой веревками, сложный узор которых – настоящее произведение искусства. Эссенцию, собранную в медные горшки с изящным узором, убирают в холодное место, под защиту глиняных стен. Сухие коровьи лепешки помогают поддерживать огонь под перегонными аппаратами. В этих перегонных конструкциях, ровесницах Тадж-Махала, есть что-то величественное, почти мистическое. Словно это памятник Джахангиру и принцессе Нур, которые открыли розовую эссенцию.

В Турции я несколько лет занимался заводом, производящим розовые экстракты. Около пятидесяти селений, расположенных вокруг города Испарта, с тридцатых годов выращивают розы для парфюмерии. Туркам потребовалось почти пятьдесят лет, чтобы снова обрести розы, потерянные Османской империей после отсоединения независимой Болгарии, земли розовых садов, любимых султанами. Я вспоминаю Ахмета, нашего посредника в торговле цветами из далекой равнинной деревни. На склонах гор тщательно обработанные участки с розовыми кустами цеплялись за землю, словно ковры, расстеленные между пшеницей и абрикосовыми деревьями. В тени орешника стояли крестьянские дома из камня, самана и дерева. Женщины прядут и работают в поле, мужчины беседуют в кафе, много курят, пьют чай и играют в домино. Магазин Ахмета был маленькой комнатой с голубыми стенами, в которой стоял стол с весами. На стене висел портрет сепией глядящего волком Мустафы Кемаля Ататюрка в каракулевой папахе. Именно он возобновил выращивание роз в Испарте в 1920-е годы, создав большой кооператив и перегонные цехи. Ахмед пригласил меня позавтракать с ним на террасе под старым орешником и представил мне свою самую младшую дочь. Сонгюль было, должно быть, лет десять, и ее имя означало «последняя роза». По ее напряженному взгляду я понял, что она олицетворяла решимость турок продолжать культуру садоводства, которая когда-то обслуживала султанов. В Сонгюль была гордость османов, занимавшихся дистилляцией королевы цветов на своей земле.

Очень далеко от Шираза, на юге Марокко, возле Атласских гор, отделяющих страну от пустыни Сахара, дамасские розы цветут каждый год в апреле. Теперь уже никто не знает, с какого времени и каким образом розы попали сюда, но им тут очень понравилось. В конце тридцатых годов французские колонисты построили два завода для экстракции эфирных масел из цветов в городке Эль-Келаа. Они узнали, что местные крестьяне окружают поля изгородями из роз, а цветы собирают в бутонах, сушат и добавляют в хну. Эти заводы в пустыне были необыкновенными и таковыми остались. Построенные на камнях и песке, они расположены внутри укрепления – ксура – просторного двора, окруженного зданиями, увенчанными зубцами. По углам стоят башни. Отсюда открывается потрясающий вид на Атласские горы. Заводы возвышаются над зеленью посадок вдоль реки, текущей у подножия стен.

В цехе находились экстракторы, большие черные чугунные колеса, похожие на гигантские стиральные машины. Через пятьдесят лет после запуска завода все осталось на своих местах. Большой тяжелый перегонный куб, работающий на мазуте, напоминал сейф. Сохранилась атмосфера пятидесятых годов со старыми книгами учета с каллиграфическими записями о купленных цветах и произведенной продукции, с флягами с названиями исчезнувших компаний и мебелью того времени.

Когда выходишь с завода, чтобы спуститься к розариям, видишь, что берега двух рек, текущих через долину, покрыты садами. Роскошная мозаика среди пустыни. Вода течет по крошечным арыкам к маленьким полям бобов, окруженным розариями и плодовыми деревьями. Ранним утром девушки в берберских костюмах, с лицами, закрытыми платками, в шляпах от палящего солнца, выходят собирать цветы. Быстрые, скромные, они собирают розы, которые можно было бы назвать шиповником. В этих полях высятся силуэты ксуров, построенных когда-то у самой воды. Эти защитные бастионы из красной или охряной глины – архитектура пустыни – заброшены. Когда их крыша проваливается, ксуры начинают размокать под дождем. Грустно смотреть на такие руины посреди райского сада. Их стены из глины и соломы тихо рушатся, как будто сожалея об этом. Тишину нарушают только птицы и шум воды. Ветер шуршит в ивах, бегают дети. Они гонят перед собой несколько коров. Пожилые женщины несут на голове огромные охапки люцерны. Девушки относят собранные цветы на взвешивание.

Моя первая встреча с болгарской розой состоялась в 1994 году, меньше чем через пять лет после падения Берлинской стены и официального исчезновения коммунистического режима. Я участвовал в международном коллоквиуме, организованном государственной монополией Bulgarska Rosa, единственным производителем и продавцом розовой эссенции в этой стране. В центре страны, в Казанлыке, исторической столице царицы цветов, первым, что предлагали редким иностранным гостям, было посещение Музея розы.

Немного в стороне от города находился Государственный институт розы, в новые времена лишившийся финансирования. Он худо-бедно поддерживал маленькую бригаду агрономов, выращивание ароматических растений и особенно музей. Это был необыкновенный визит. Преисполненная подозрений охранница с явным нежеланием открыла нам двери и позволила спуститься в погреба, где явно бывало мало посетителей. Там в нескольких сырых комнатах были собраны предметы и документы, помогающие отследить четыре века великой истории розы в Болгарии. Абсолютная архаичность всего была трогательной. Мы увидели коллекцию старых фотографий первых перегонных цехов 1860-х годов с рядами маленьких перегонных аппаратов, кипение в которых поддерживали с помощью дров. Гордящиеся своими лабораториями и медалями, полученными на парфюмерных выставках в Вене, Париже и Лондоне, первые экспортеры позируют фотографам. В рукописных журналах отмечено производство эссенции в каждой деревне долины в начале века. Я увидел конкумы, издавна использовавшиеся для экспорта. Это что-то вроде круглых плоских фляг, сначала из меди, потом из олова. Их доставляли покупателям завернутыми в кусок ткани, перевязанными лентой в цветах болгарского флага и запечатанными восковой печатью. В музее был выставлен конкум невероятных размеров – на двести литров. От этой уникальной фляги пахло розой через пятьдесят лет после того, как ее опорожнили. Мы шли дальше. И перед нам разворачивалась история поистине золотого века селекции и производства болгарской розы, хотя скудость обстановки и всеобщее запустение вызывали недоумение. Нас сопровождала неразговорчивая женщина-экскурсовод, которая, казалось, не слишком гордилась капиталистическими успехами своей индустрии начала XX века. Первыми героями болгарской розовой эссенции были предприниматели конца XIX века. Удача окончательно отвернулась от них после установления коммунистического режима в 1947 году. Экскурсовод могла куда больше рассказать о славе послевоенных лет, о просторных полях и больших тракторах, о бригадах, собирающих цветы, о модернизации и государственных заводах. Завершали экспозицию фото с Праздников розы в 1970-е годы и галерея портретов королев этих праздников. Больше в музее ничего не было, как будто время остановилось именно тогда. На мои вопросы о теперешнем состоянии производства эссенции женщина отвечала расплывчато и сухо. Существовало три государственных компании, они производили лучшую эссенцию в мире, поскольку болгары остались лучшими специалистами по выращиванию роз и их дистилляции.

В музее продавали маленькую брошюру, в которой рассказывалось о происхождении и истории выращивания роз для парфюмерии в Болгарии. Она помогала понять, почему эта многовековая традиция стала частью достояния страны. Плантации в Долине роз появились еще в XVII веке. В Османской империи спрос на розовую воду и розовую эссенцию все время рос, и там не хотели зависеть исключительно от Персии, колыбели дамасской розы, где розовую воду делали начиная с тысячного года. В середине XV века султан Мурад III дал распоряжение своему садовнику развивать культуру роз именно в Казанлыке, городе в провинции Эдирне, чтобы снабжать дворец в Константинополе. С этого момента в Казанлык пришел успех. Ему предстояло стать источником розовой продукции для всей империи на протяжении трех веков. Обретя независимость в 1880 году, болгары стремились к тому, чтобы вернуть себе авторство создания современной розовой эссенции, так как именно они разработали технологию двойной дистилляции, позволяющую получать именно ту эссенцию, которую знают и до сих пор используют современные парфюмеры. Болгарской розе предстояло получить всемирное признание в 1920-х годах. Это было золотое время, о котором музей пытался сохранить остатки воспоминаний.

Музей Казанлыка рассказывал две истории. Одна история реальная – о славном столетии, когда для мира парфюмерии существовала только одна роза, а именно роза из Казанлыка. Другая история – современная, волнующая, история тех усилий, которые прилагались, чтобы замаскировать унизительный упадок, с которым мне предстояло вскоре познакомиться.

Разруха в Казанлыке была ужасающей. «Арсенал», крупный оружейный завод, благодаря которому город жил, не оправился от падения СССР, и сотни рабочих оказались на улице. Кроме рядов серых зданий, заржавевших заводов вокруг города и Дворца съездов из сталинского бетона город мог предложить вниманию туристов несколько красивых заброшенных турецких строений XIX века и липы на улицах. Лишь нежный медовый запах их цветов в июне еще мог напомнить о лучших временах города, который был мировой столицей розовой эссенции шестьюдесятью годами раньше.

Спектакль был тщательно продуман: поездки на неработающие заводы, где тем же утром специально запускали котел, чтобы поддать пара; бригада работниц, нанятых на один день, делающих вид, что подвергают дистилляции цветы из нескольких наспех принесенных мешков. В конце дня ответственные из Bulgarska Rosa рассказывали нам о международном братстве, щедро сдабривая спиртным тосты о дружбе между народами. Однажды вечером в охотничьем домике среди букового леса после ужина устроили праздник. Он оказался захватывающим и веселым. Болгары – это южные славяне, они обожают пить и танцевать. Официальные речи сменились народными песнями. Они становились все громче, и в какой-то момент мне показалось, что целый народ пел о своей истории. На глазах поющих появились слезы, и вызваны они были не только ракией, местным спиртным напитком, но и оскорбленной гордостью тех, кто занимался розами, ностальгией о той эпохе, которую они не застали, но память о которой они носили в глубине сердца.

Аппаратчики из Bulgarska Rosa от меня не отходили, оценивая, кто из гостей обладает потенциалом покупателя. В середине девяностых годов производство эссенции практически остановилось. Малое количество дистиллированного эфирного масла должны были отправить в погреба Центральной лаборатории в Софии – национальной сокровищницы, где хранилась розовая эссенция всех времен. Вся система в целом работала в полной технической и финансовой тьме. Лаборатория стала объектом слухов и спекуляций по поводу более или менее официального количества эссенции, ее качества и продаж. Понадобятся годы, чтобы ситуация нормализовалась.

Мне хотелось увидеть заводы и поля. Эта просьба восторга не вызвала, но мне разрешили там побывать, разумеется, при одном условии: меня будет сопровождать гид. Ко мне приставили Веселу, молодую женщину, инженера с хорошим французским. У Веселы не было никаких иллюзий по поводу ее страны. За нищенскую зарплату она работала в лаборатории эфирных масел. Ее отец получил разрешение работать за границей, поэтому в детстве она прожила несколько лет в Марокко. Она знала Францию и очень хотела участвовать в возрождении розы, зная, что это не произойдет без смены действующей системы. В университете ее пытались завербовать болгарские спецслужбы. Понимая, что это шаг к карьере шпионки, она набралась смелости и ответила отказом. Она знала, что с тех пор власти за ней присматривают. Весела искала выход на Запад, ждала подходящего случая, и наша встреча произошла в нужный момент. Во время коллоквиума, вопреки тому, что от нее требовали, она решилась рассказать мне правду о производстве розы в стране. Благодаря ей я понял, что розовая эссенция потечет снова для того, кто даст на это деньги. Я вернулся из Болгарии убежденный в том, что в это нужно вкладывать и становиться инвестором, если получится, то первым. Но приход иностранной компании в Долину роз был именно тем, чего болгары не хотели.

Я нанял Веселу на работу. Она познакомила меня с агрономом Николаем, специалистом по выращиванию роз, оказавшимся, как вы понимаете, без работы. Немногословный и очень симпатичный Николай начинал любую трапезу с маленького стаканчика ракии. Это помогало ему расслабиться, и у него возникало желание поговорить о розах. О них он знал все. Где и как сажать, максимально подходящие почвы, солнечные места, ориентация рядов в зависимости от ветра. У него был опыт в организации сбора цветов несколькими сотнями сборщиков. Эти двое составляли идеальный тандем. Николай – отличный техник, ворчун, беспокойная душа, а Весела – неутомимая оптимистка, умевшая увлечь всех и справиться с конфликтами. Подростками они «добровольно» собирали помидоры, сладкий перец и розы, как делали это все школьники страны во время сбора урожая. Постепенное запустение розовых полей причиняло им боль. Вместе мы посадили плантации, построили перегонный завод и наладили производство эссенции. Мы были сообщниками и разделяли романтическое желание спасти болгарскую розу.

Непризнанный плод, бергамот очаровывает парфюмерию на протяжении трех веков благодаря эфирному маслу, которое содержит его цедра. Он растет в сердце Средиземноморья, вдоль побережья Калабрии, прямо через пролив от Сицилии. Эта земля такая древняя, что упоминается в поэмах Гомера, которым почти три тысячи лет.

Впервые я нанес визит бергамоту на берегу Мессинского пролива в Калабрии более двадцати лет назад. Мой тринадцатилетний сын только что закончил читать «Одиссею» и заставил меня вспомнить ужасные испытания Улисса, столкнувшегося со Сциллой и Харибдой, известными своей неприступностью хранительницами пролива. Чудовища были выдуманы частично для того, чтобы проиллюстрировать опасности навигации в этом проливе. Сын к тому же выиграл чемпионат по стрельбе из лука и интересовался персонажем Телемахом, сыном Улисса, знаменитым лучником. Путешествия, в которые я отправился – Болгария, Марокко, Мадагаскар, – подпитывали его воображение. Я собирался побывать в описанном в «Одиссее» месте, и этого нам оказалось достаточно, чтобы обменяться шутками насчет того, как похож отец, которого считают авантюристом, на героя Гомера. В реальной жизни отец отправлялся в путь, чтобы договориться о покупке эссенции бергамота и лимона и вернуться через неделю.

Человека, с которым я прогуливался февральским утром 2018 года по эспланаде вдоль берега моря в Реджо-ди-Калабрия, зовут Джанфранко. Он самый важный производитель цитрусовых масел в регионе. Впервые я приехал встретиться с ним двадцать лет назад, пообещав сыну «Телемаху» быстро вернуться. Джанфранко встречал меня, а его отец строгим и опытным взглядом наблюдал за работой завода. Сейчас уже Джанфранко местные жители называют доктором в знак уважения к его диплому инженера и к его успеху. Калабриец из Реджо, итальянец, европеец Джанфранко элегантен, умеет очаровывать, отличный рассказчик и осторожный деловой человек. И, разумеется, он человек семейный. Он представитель четвертого поколения, занимающегося бергамотом, и управляет заводом, построенным в 1880 году. Дело процветает, оставаясь семейным. Самый большой успех Джанфранко – его сыновья-близнецы. Им тридцать лет, и они работают вместе с отцом: пятое поколение уже готово принять эстафету. Большинство производителей Калабрии и Сицилии – тоже семейные фирмы, и фамилии их владельцев проходят через века: Капуа, Гатто, Корлеоне, Мизитано, Ла Фаче. Лимоны, мандарины, бергамот и даже жасмин. Для покупателей натурального сырья встреча с итальянскими производителями зимой, во время сбора урожая, неизбежна. Бергамот – это звезда, ему необходимо поклоняться.

Мы с Джанфранко хорошо знаем друг друга, его французский идеален. При желании он умеет превращаться в персонажа фильмов Феллини. Он способен оптом продать новый урожай, используя всего лишь взгляды, жесты и несколько нужных слов. Когда я прошу его рассказать о бергамоте, он всегда начинает с 1908 года. В тот год 28 декабря два города, Реджо и Мессина, его соседка на Сицилии, были разрушены одним из самых мощных землетрясений в Европе. Жертвами страшных толчков и последовавшего за ними цунами стали 83 000 человек. Невероятная цифра. Регион опустел. Среди погибших были прадед и прабабка Джанфранко, создатели семейного бизнеса. В то время драма потрясла всю Европу, не подозревавшую о том, что всего через шесть лет для нее начнется трагедия совершенно другого масштаба. Сто лет спустя в Реджо все еще живы воспоминания об этой дате. Здесь время течет неторопливо. Город вдоль величественного променада, самого длинного в Италии, сохраняет сонный вид. Многим из огромных фикусов, которые украшают променад, двести лет. Они уцелели после цунами. На конце итальянского «сапога» Реджо-ди-Калабрия смотрит на Мессину. Ширина пролива, разделяющего два города, всего лишь три километра, но то, что их объединяет, намного глубже этого морского рукава. Джанфранко это подтверждает: города навсегда связаны воспоминанием о страшной трагедии начала двадцатого века. В Европе о ней забыли, но здесь она жива в памяти семей, особенно в семье Джанфранко.

Вдали, в конце променада, покрытая снегом Этна как будто выходит из моря. Вулкан находится на другом берегу пролива, на Сицилии, как символ разрыва между скромным побережьем и престижным островом. Реджо остается чуть в стороне от модных и экономически развитых регионов, здесь не хватает туристической инфраструктуры. Он с завистью смотрит на то, как круизные суда швартуются напротив, в Мессине, чтобы познакомить тысячи туристов с достопримечательностями Таормины. Но если Реджо и дремлет, то дремлет спокойно, потому что он сознает свою уникальность и важность для парфюмерной индустрии. Реджо – это столица бергамота.

Свежий, сильный, зеленый, цветочный и цитрусовый аромат эссенции бергамота – это сокровище. Бергамот появился в результате давнего скрещивания цитрона и горького апельсина, плода знаменитого померанцевого дерева, цветы которого дают прекрасное масло, называемое «нероли», а из плодов горького апельсина варят джем. Бергамот – вечнозеленое дерево, похожее на цитроновое и апельсиновое деревья. Он плодоносит с декабря по февраль. Плоды бледно-желтого цвета. Не такие яркие, как цитроны, они круглые или овальные, различных размеров и форм. У бергамота горький сок и нежный аромат кожуры. Определенно, бергамот обязан своим существованием тому культу апельсинов и цитрусовых вообще, который есть у арабов. Общепризнанно, что родина апельсиновых деревьев – Китай, но именно арабские завоеватели в VIII–X веках принесли померанцевое дерево в Испанию, а вместе с ним разнообразные сорта и гибриды лимонов и мандаринов – результат многолетней селекции. Все усилия по выведению новых сортов были направлены прежде всего на декоративные и ароматические качества: запах цветов, форма плодов, яркость красок на фоне вечнозеленой листвы. Горький апельсин остается одним из фаворитов такой селекции из-за тонкого запаха во время цветения. А его непритязательность позволила сажать растение во дворах дворцов и мечетей, а также вдоль улиц городов средиземноморского юга.

Попытка привить ветку цитрона на померанец должна была показаться очевидной, но результат долгое время не был интересен садоводам, так как плоды гибрида не отличались яркостью цвета и были горькими. Новичку дали турецкое название Bey armudi («хозяйская груша»). Звездное восхождение бергамота на парфюмерный олимп началось после того, как в 1709 году гениальный итальянец Джованни Паоло Феминис создал свою Aqua Mirabilis. Жан-Мари Фарина позаимствовал ее, чтобы назвать кельнской водой (О-де-Колонь) и запустить историю невероятного успеха, который три века спустя не потерял актуальности. Кельнская вода стала революцией в мире запахов. Считают, что с нее начинается история современной парфюмерии.

Наполеон был от нее без ума, а его армия обеспечивала производителям хорошие продажи. В сердце формулы, рядом с эссенциями из Прованса – тимьяна, розмарина и особенно лаванды, – звездой было эфирное масло бергамота. В этой композиции оно впервые не только показало богатство собственного звучания, но и помогло раскрыть красоту других компонентов. Успех кельнской воды привел к тому, что спрос на бергамот постоянно рос.

Первые плантации бергамотовых деревьев в Калабрии датируются 1750 годом. С тех пор они растут на узкой полоске земли вдоль побережья, начиная немного к северу от Реджо и заканчиваясь на той же высоте на побережье Ионического моря. За пределами этой исторической дуги дерево как будто отказывается расти. Сицилия – земля цитронов, но бергамот там растет плохо. В Кот-д’Ивуаре, Аргентине и других местах попытки вырастить бергамот оказались неудачными, особенно если говорить о качестве. Бергамот Калабрии почти эксклюзивен, и регион гордится этим и активно заботится о его будущем.

– Я хочу выпускать лучшие натуральные ароматы в мире, и для этого мне нужен лучший в индустрии эксперт по поставщикам. Это ты, – с очаровательной прямотой заявил Жак в 2009 году, глядя мне прямо в глаза. Он предлагал мне работу в крупной парфюмерной компании, где он сам занимал должность мастера-парфюмера. Я жил в Ландах более двадцати лет, и мне потребовалось не более десяти минут, чтобы понять, что я приму его предложение. Он – звезда индустрии, и его титул был престижной визитной карточкой, которую парфюмерные дома вручали горстке избранных. Его карьера была отмечена крупными успехами для таких парфюмерных марок, как Issey Miyake, Jean Paul Gaultier и Stella McCartney. Мастера-парфюмеры – это аристократия парфюмерии высочайшего качества. Некоторые из них создали самые знаменитые духи двух или трех последних десятилетий. Они на вершине карьеры, в профессии, сочетающей искусство, ремесло и упорный труд. В ней невозможно обойтись без вдохновения и иррациональности, без страсти и капельки волшебства. Мы с Жаком знакомы десять лет. Как производитель и закупщик эссенций, я старался предложить ему сырье из лучших источников, которые мог найти. Удачи были редкими, ими нужно было пользоваться и стараться быть убедительным. Жак быстро отбирал самые лучшие образцы, был точен в своих оценках, не смягчал критику и всегда искал интересные ольфакторные нюансы, которые он сумеет использовать. Пылкий и любопытный Жак просил меня рассказать о моих путешествиях, и эти рассказы всегда сопровождались его восклицанием: «Я обязательно должен это увидеть!» Ему нравились истории о происхождении сырья, мы с ним хорошо ладили. Он был фанатом натуральных ароматов, ему помогала его репутация, поэтому он сумел добиться того, чтобы возглавить лабораторию инноваций, которую компания открывала в Грассе, в его родном краю. Мы работали вместе более трех лет, и нам случалось вместе отправляться на поиски интересного сырья. Жака особенно привлекал жасмин, по следам которого мы шли долгое время. Этот совместный путь стал для меня посвящением. Увидеть натуральное сырье в полях, на заводах, в руках сборщиков, быть свидетелем эмоций и выбора великого парфюмера – это уникальный опыт. В нем смысл моей работы. Я трогал, собирал, нюхал жасмин, слушая рассказы и разделяя увлеченность Жака, его воспоминания и предпочтения. Он показал мне дорогу в тайный сад своих формул.

Запах жасмина олицетворяет для меня воплощение абсолютной красоты. Поступая в наш мозг, аромат этих цветов вызывает мгновенное ощущение счастья. Пьянящий и обволакивающий, одновременно знакомый и далекий, жасмин волнует нас, напоминая о нежности средиземноморских садов, смешанной с экзотическими, опьяняющими, почти животными нотами. Долгое время место жасмина в парфюмерии оставалось связанным с Грассом, городом, который не отказывается от желания быть его мировой столицей.

Над Грассом и Каннами деревня Кабри кажется величественным бельведером, откуда в ясную погоду видна Корсика. Корни Жака здесь. Его семья владеет домом в Кабри на протяжении нескольких поколений. Его прадед был мэром Кабри, а дед и отец были предшественниками Жака в парфюмерной индустрии.

Летом 2010 года, когда мы прогуливались в его саду, Жак показал мне свои плантации роз и тубероз между оливковыми деревьями, а рядом с ними полоску лаванды и красивый ряд кустов жасмина. Он сорвал несколько цветов, прекрасных и хрупких белых звездочек с пятью лепестками, сложил в ладонь, поднес к носу и закрыл глаза. После некоторого молчания он дал мне их понюхать и негромко сказал:

– Я с удовольствием поеду с тобой, чтобы увидеть экзотический жасмин. Но знаешь, нигде он не будет пахнуть так хорошо. Местный жасмин не сравним ни с чем, – он прищурил черные глаза и посмотрел на меня с детской улыбкой, которую сумел сохранить. – Почувствуй этот объем, эту глубину, эту насыщенность аромата! Он зеленый и животный, чудесный баланс. И потом, он облагораживает другое натуральное сырье в формулах.

Для Жака жасмин – словно символ парфюмерии Грасса. В тот день он впустил меня в свою вселенную, в которой соединились история семьи и его личный опыт. Он рассказал эту историю так, словно переживал все сам на протяжении века. Говоря о жасмине, он рассказывал о своей семье, о восхищении и признательности. И Жак сумел сделать так, что я почувствовал то же, что и он.

Крупноцветковый жасмин, Jasminum grandiflorum, арабы привезли в Испанию, Италию и Францию в середине XVII века с севера Индии. Растение прижилось во всем бассейне Средиземного моря и особенно успешно в Грассе. Это подтверждается существованием пятнадцати гектаров садов, известных еще с тех времен. В 1860 году, когда в регионе появилась парфюмерная промышленность, был построен канал, снабжающий водой из реки Сиань сотни гектаров цветочных плантаций, в том числе жасмина. В 1900 году было собрано двести тонн цветов, в 1905 году уже шестьсот тонн. Самый большой урожай жасмина отмечен в 1930 году, когда было собрано тысяча восемьсот тонн. Феноменальный объем. В сезон, с июля по октябрь, каждый из пятитысячной армии сборщиков собирал двадцать тысяч цветов в день. Работа начиналась между четырьмя и пятью часами утра, так как жасмин раскрывается по ночам, и самые лучшие бутоны собирают до восхода солнца. Она ничем не отличалась от любой другой крестьянской работы в то время. Была тяжелой, но порой радостной, как подчеркивает участник сбора: «Жасмин часто собирали итальянцы. Семьи приезжали на заработки из Калабрии с детьми, которые, разумеется, тоже работали. Они жили в маленьких хижинах, и селяне делились с ними овощами. Аромат жасмина создавал особую атмосферу: сборщицы пели дуэтами или соло, соперничая в вокальном мастерстве. Итальянцы были веселые, их очень любили»[3].

Жасмин не подвергают дистилляции, потому что при этом способе извлечения выход эссенции очень мал. Достаточно уникального эфирного масла жасмина можно было получать с помощью экстракции. Для этого долгое время использовалась древняя техника, называемая «анфлераж». Твердый жир наносят на специальные рамки, на которые аккуратно выкладывают цветы и оставляют так на день-два, пока жир не пропитается ароматом. Затем жир снимают, чтобы промыть спиртом и получить концентрированное вещество, называемое абсолютом. Эти сложные процессы выполняли сотни работниц, считавшихся своего рода аристократией в иерархии работников парфюмерного завода.

В конце XIX века жир стали заменять более эффективными растворителями, такими как бензол или гексан. Для получения экстракта жасмина этот метод сейчас используют повсеместно.

В современном способе нет ни волшебства, ни красоты анфлеража. Рассказывая об историческом процессе, Жак оживился:

– Это было что-то фантастическое, мне очень хочется это повторить. Надо сохранить идею и модернизировать ее.

В провинции Тамилнад на юге Индии находится Мадурай, местная столица цветоводства. Бывая здесь, я обязательно захожу в храм Минакши, чтобы подставить голову под ласковое прикосновение хобота слонихи по имени Малаши, которая его охраняет. Горячее и влажное благословение красавицы, украшенной рисунками и цветами, помогает исполнить загаданное желание. Зимой 2011 года, приближаясь к Малаши, я знал, чего мне хочется.

Это было бы долгожданным итогом моей длительной работы с Раджой и Васантом, двумя талантливыми предпринимателями.

В этом храме, одном из самых знаменитых в Индии, настоящем городе в городе, мне нравится бродить босиком по теплым каменным плитам. Меня всегда захватывает воодушевление толпы. Цветы всюду: гирлянды всех цветов и размеров на опорах, на шеях паломников или на алтарях, где горят ароматические палочки agarbattis. Огромный лабиринт, запоминающееся погружение в тамильскую культуру, храм напоминает муравейник, где каждый день тысячи людей проходят по галереям из резного камня, чтобы почтительно замереть перед колонной из золота и ветвью сандалового дерева, сокрытой в земле. Эта реликвия датируется временем постройки храма. В сердце храма возвышается статуя Минакши в человеческий рост, вырезанная из цельного изумруда, но видеть ее разрешено только индусам.

На юге Индии цветы выращивают в сотнях деревень «цветочного пояса», продают на десятках рынков, плетут из них гирлянды и экспортируют по всей Азии. Жасмин – король цветов провинции, но это не жасмин из Грасса или Египта, а тропический жасмин самбак. Его выращивают в этих местах более двух тысяч лет, и он стал цветком-символом Южной Индии. В повседневной жизни он повсюду. Женщины украшают им волосы каждый день, его прикалывают рядом с изображением Ганеши, божества в образе слона, крепят на зеркало заднего вида в автомобилях, приносят в дар храмам. Жасмин самбак доминирует в величественных гирляндах индийских праздников, это цветок свадеб. Самбак более тропический, более плотный, менее хрупкий, чем крупноцветковый жасмин. У него насыщенный, сладкий запах, в нем есть что-то от конфитюра или леденца, он менее животный.

Нужно выехать из города на заре, чтобы увидеть сбор урожая на полях в деревнях вокруг Мадурая. Узкие дороги проходят через деревни с домами, выкрашенными в разные оттенки голубого, от индиго до разбеленного молочно-голубого, в зависимости от доходов семьи. Каждая деревня специализируется на выращивании одного сорта цветов. Есть деревни гвоздики, деревни туберозы, но самбак выращивают везде. Хотя деревни, выращивающие цветы, являются в Индии привилегированными, они остаются очень бедными: туалетов нет, вода в колонке, коровы и козы худые, повсюду дети. Пейзаж в этих краях отличается буйством красок, чередуются небольшие поля белых, оранжевых или красных цветов, участки с овощами всех оттенков зеленого разрезают рыжую землю. Пожилой мужчина в набедренной повязке и тюрбане пашет на двух волах, которые тянут деревянный плуг без металлического лезвия. Когда во Франции использовали деревянный плуг? А в Индии так готовят землю, чтобы посадить цветы, которые отправятся в наши духи.

Роскошные в своих сари ярких расцветок, с маленькой гирляндой из самбака в волосах, женщины всех возрастов собирают бутоны цветов, которые раскроются только через двадцать четыре часа, чтобы успеть их перевезти и продать. Женщины проходят между рядами, их сопровождают несколько мужчин, дети в это время в школе. С середины утра цветы отправляются на рынки, и первые поставки будут проданы по лучшей цене. Большой рынок в Мадурае остался традиционным с его десятком маленьких магазинов. Отсюда свежие цветы отправляются во все крупные города страны, а также в Дубай, Сингапур и даже в Европу. Сделки проходят оживленно, торг идет вокруг лотов цветов и в лавочках, где продают гирлянды. Индийские гирлянды – это умелое создание многоцветных колье, некоторые из которых настолько тяжелые, что их трудно носить на шее. Сидя на корточках в своих лавчонках, мужчины собирают их, с непостижимыми скоростью и ловкостью привязывая каждый цветок к нити. Гирлянды – это игра красок, в них соединяются белые туберозы и самбак, желтые или оранжевые хризантемы и гвоздики, красные целозии или розы и бледно-зеленая давана, местная полынь, которая так хорошо пахнет. Запахи рынка резкие.

Тем не менее парфюмеры используют все больше самбака. Его гурманский аспект белых цветов очень нравится и составляет конкуренцию традиционному жасмину.

Выращивание крупноцветкового средиземноморского жасмина в Индии долго сдерживалось. Он был не так востребован на рынках, как самбак, потому что его цветы более легкие и хрупкие и меньше подходят для гирлянд. Все изменилось в конце 1970-х годов, когда парфюмерная индустрия увидела возможность выращивать и экстрагировать в Индии крупноцветковый жасмин при меньших затратах. Индусам потребовалось меньше двадцати лет, чтобы догнать Египет и стать незаменимым производителем сырья.

К 2011 году, когда я совершил это путешествие, уже больше пятнадцати лет я был знаком с Раджой и Васантом, основателями предприятия, хорошо зарекомендовавшего себя в индустрии и лучшего, если говорить об экстрактах жасмина и индийских цветов. В начале девяностых годов эти двоюродные братья родом из Ченнаи, бывшего Мадраса, еще учились в Англии и США, когда их семья получила в счет долга завод для перегонки цветов. У них не было времени для раздумий, они в мгновение ока оказались производителями жасмина для мира парфюмерии. Предприятие стало успешным. Раджа вложил в это свой коммерческий талант и харизму, а Васант – финансовое и стратегическое чутье. Их компания сыграла ключевую роль в том, чтобы индийский жасмин заслужил доверие на мировом рынке. Они терпеливо развивали два прекрасных завода, один в Коимбатуре, где растет крупноцветковый жасмин, а другой недалеко от Мадураи, на родине самбака. За несколько лет Раджа и Васант сумели привлечь фермеров. Их отличали уважение к людям, выращивающим цветы, и правильное обращение с сырьем, качество продукции и поистине вдохновляющий образ страны, создаваемый ими для покупателей.

Репутация швейцарской компании Firmenich, в которой я начал работать в 2009 году, уже более ста лет основывается на парфюмерной химии и создании новаторских молекул. Это довольно далеко от цветочных плантаций и дистилляции. С подачи Жака компания выкупила фирму из Грасса и погрузилась в мир натурального сырья. Компании нужна была стратегия. Меня приняли на работу, чтобы развивать направление, связанное с натуральными ингредиентами, и в самом начале работы спросили, какие формы инвестиций я считаю самыми перспективными. Я выступал за поиск партнерских отношений с лучшими уже существующими производителями эссенций и экстрактов. Наше участие принесло бы партнеру техническую и финансовую поддержку, долгосрочные гарантированные закупки и модернизацию. Мое первое предложение заключалось в том, чтобы вложить средства в предприятие Раджи и Васанта. Богатство ресурсов ароматической продукции и ее качество превращали этих индийских партнеров в лучших кандидатов для первого совместного предприятия.

Я недооценил грядущие трудности. Мнения по поводу успеха работы с индийским партнером разделились внутри компании. Раджу и Васанта пришлось убеждать решиться на сотрудничество. Необычный союз – рака и щуки – казался перспективным, но при этом пугающим. Васант знал, что компания будет развиваться намного быстрее при таком союзе, но его кузен опасался, что партнерство по сути – поглощение.

После трех лет переговоров Патрик Фирмениш, хозяин компании, нашел убедительный довод. Очень большая и очень маленькая, обе компании были семейными и разделяли общие ценности. Я отлично помню разговор в Женеве между Патриком, Раджой и Васантом сразу после подписания договора в 2014 году. В обмене речами и комплиментами были настоящие эмоции, когда мы выбрали совместный путь. Я был очень доволен этим союзом, я видел в нем модель для будущего развития индустрии натурального сырья: признание крупной парфюмерной компанией важности тех, кто обрабатывает поля и получает эссенции путем дистилляции.

Осенью 2014 года я прилетел в Мадураи, чтобы осмотреть то, что мы планировали вместе развивать, и отпраздновать сделку. Компания Раджи и Васанта уже была авторитетной на рынке индийского жасмина обоих сортов. В Коимбатуре она закупала жасмин грандифлорум у сети из тысячи работающих эксклюзивно на нее мелких фермеров. В Мадураи самбак покупали на цветочных рынках в конце дня, когда цены падали, потому что цветы уже раскрылись слишком сильно. Цветок для свадебной гирлянды стоит намного дороже цветка для парфюма, но фермерам это тоже было выгодно, так как перегонные цехи обеспечивают гарантированный сбыт. На заводе тем ранним вечером Раджа, Васант и я, не говоря ни слова, смотрели на плотный ковер из цветов самбака, разложенных на больших цементных плитах, прекрасную иллюстрацию их успеха и нашего союза. Через двенадцать часов после сбора цветы почти полностью раскрылись. Теперь их можно было обрабатывать на заводе, который работает день и ночь семь дней в неделю.

Всякая поездка на завод сопровождается встречей со своим деревом. По традиции каждый гость в первое посещение сажает дерево. В 2014 году моему индийскому пробковому дубу, который еще называют жасминовым деревом за его белые душистые цветы, было уже десять лет. В каждый приезд я отмечал, как подрос мой «подопечный». Во второй половине дня Раджа сопровождал меня в храм Минакши. Он знал, что я хочу обязательно поприветствовать Малаши. Я подошел к слонихе, посмотрел ей в глаза, она наклонила прекрасную голову, чуть шевеля ушами, и я, окруженный ароматами храма, подставил себя прикосновению ее хобота. Она гладила меня чуть дольше обычного, как будто знала, что мое желание уже исполнилось, и хотела шепнуть мне это.

Все больше парфюмеров, привлеченных страной, цветами и нашим партнерством, приезжают к Радже. Он знает мир парфюма от Нью-Йорка до Парижа, его обаяние и компетенция привлекают клиентов. С годами он стал звездой в маленьком мире парфюмерии. С терпением, убежденностью и элегантностью он и его двоюродный брат олицетворяют новое поколение индийских предпринимателей, талантливых, идеально интегрировавшихся в западный мир, но при этом не оторвавшихся от своих корней.

Раджа узнал об этом и рассказал мне. Первые образцы были плохими, но достаточно быстро начали появляться экстракты отличного качества. Через два года после ухода Жака из компании я продолжал регулярно с ним встречаться. Как всегда жадный до новых экстрактов, он часто расспрашивал меня о жасмине, Египте или Индии. Когда я показал ему образец китайского самбака, тот ему понравился, и Жак бросил мне:

– А не отправиться ли нам вместе в путешествие?

Два месяца спустя мы отправились на юг Китая, в автономный район Гуанси.

«Господин Рок, Вам нужно обязательно приехать ко мне в Лаос. Уверяю вас, то, что я покажу, вам понравится». После этих слов в 2005 году по просьбе Франсиса я впервые отправился в Лаос, где встретился со сборщиками бензойной смолы из деревни Пхиенгди.

В тот вечер меня привели в большую полутемную комнату, освещенную только тремя тусклыми лампочками и очагом, горящим на глиняной плите в центре комнаты. В таких очагах крестьяне Северного Лаоса готовят еду, и дым, понимаясь вверх, покрывает сажей и копотью деревянные стены, потолок и пожитки, развешанные в корзинах. Большинство жителей деревни собрались, чтобы торжественно встретить Франсиса. Пхиенгди была первой деревней, с которой он начал работать более десяти лет назад и покупать собранный ее жителями бензоин. В глубине комнаты сидело около тридцати детей, притихших в ожидании церемонии.

Торжество было устроено и в честь моего приезда тоже. В те годы людей с Запада в этом регионе практически не видели. Для Франсиса был приготовлен сюрприз, который все жители деревни создавали в течение года. Это был дом, его собственный дом в Пхиенгди. Это был необыкновенный подарок. Можно только представить, какие чувства охватили Франсиса в тот вечер. Отныне он был одним из них.

Пятнадцатью годами ранее этот французский агроном переехал жить в Лаос, чтобы применить на практике свои идеи и убеждения в агролесоводстве. На севере страны он трудился без отдыха, чтобы сохранить важнейшее сырье, оказавшееся под угрозой исчезновения, бензойную смолу, исторический компонент парфюмерии. Ее собирают с тонкинского стиракса (Styrax tonkinensis). Чтобы помочь бедным общинам региона, Франсис применил новаторский подход в производстве и настойчиво боролся с равнодушием и непониманием. Ему удалось создать свое предприятие в высшей степени закрытой стране, где правил демократический социализм. С пятнадцатилетним опережением он понял, что наша профессия в конце концов признает жизненную важность живого общения и порядочности в отношениях с фермерами, первым, важным и обычно пренебрегаемым звеном в цепочке создания парфюма. В тропическом лесу Лаоса Франсис работал в самом близком контакте со сборщиками смолы. Парфюмерия даже не догадывается, как она ему обязана. Увлеченный, щедрый, харизматичный, выдающийся человек.

В 2005 году столица страны, стоящая на берегах Меконга, все еще была похожа на провинциальный город. На улицах, вдоль которых росли высокие тиковые деревья, было мало машин. В центре города Франсис занимал что-то вроде гаража и жил над ним в маленькой квартирке. Его берлога была похожа на пещеру Али-Бабы: кусочки дерева, образцы разнообразного сырья из лесов страны, собранные в течение многих лет коллекции образцов бензойной смолы и удивительное количество предметов из сельской местности Лаоса. Корзины для риса или рыбы, луки и колчаны охотников, набор гирь прошлого века для взвешивания опиума. Как этнолог-любитель, он хранил все, у него были десятки бутылок с рисовой водкой разной выдержки.

Берлога Франсиса напомнила мне атмосферу пятидесятых годов, чердаки домов нашего детства, где хранились предметы, пропитанные особым ароматом прошлого, который надолго остается в памяти. Здания столицы в колониальном стиле усиливали это ощущение замедлившегося времени. Путешествие началось еще до того, как мы отправились в Пхиенгди.

Пока мы два дня добирались до провинции Хуапхан и деревни, где нас ждали, Франсис увлек меня историей Лаоса последних трех десятилетий, пейзажами и повседневной жизнью Страны тысячи слонов. Страна очень красивая и спокойная, несмотря на недавние ужасы ее истории. Отделенный от Вьетнама Аннамскими горами, Лаос настолько же тихий, насколько его сосед беспокойный. Во Вьетнаме дома стоят на земле, рис едят палочками. В Лаосе дома на сваях, а клейкий рис едят как хлеб, руками. Обычаи этих стран кардинально отличаются друг от друга. С культурной точки зрения к Лаосу ближе Таиланд, но это экономический гигант региона по сравнению с Лаосом, который правящий политический режим долгое время держал в сонном состоянии. В настоящее время лес, вода, плодородные земли и другие ресурсы все в большей степени контролируются и эксплуатируются чужаками, в частности китайским людоедом, для которого Лаос стал чем-то вроде соседского сада.

Мы отправились в путь очень рано, после ритуальной чашки растворимого кофе. Завтрак был накрыт на капоте пикапа Франсиса. Мы быстро оказались в горах, среди лесов и бурных рек. Всюду были рисовые поля. Вдоль дороги двигалась толпа крестьян. Они несли урожай, бамбук, кур, разные мелочи, купленные на рынке, китайские скобяные товары и инструмент для работы в поле. При въезде в городок стоял указатель, похожий на те, что стояли во Франции после войны. Налево дорога в Пхонгсалы и в Китай, направо – в Хуапхан и во Вьетнам. Пхонгсалы и Хуапхан – две большие исторические провинции на севере страны, где добывают бензойную смолу. Городок был важным рынком, стоянкой для водителей грузовиков. Франсис привык тут останавливаться, ему нравилось пробовать острые супы и мелких птичек, поджаренных на гриле, перелетную дичь, попавшуюся в большие сети. На рынке он знал каждое растение, каждый продукт и настаивал на том, чтобы я попробовал все. Франсис надолго застрял перед прилавком с мясом, на котором лежали головы, ноги, внутренности, кровь, чтобы наконец купить десять килограммов говядины. На следующий день мясо должно было стать нашим подарком жителям деревни. Говядины было достаточно для приветственной церемонии баси, которая нас ожидала. В лавках с инструментами Франсис рассматривал все, что резало, оценивал качество рукояток и лезвий. Он задал несколько вопросов продавцу, потом повернулся ко мне с серпом в руке.

– Это лезвие выковано из стали от бомбы.

Я удивился, и вот что Франсис мне рассказал.

В течение Вьетнамской войны на Лаос было сброшено восемь миллионов тонн бомб, что в четыре раза больше всех бомбардировок Второй мировой войны. Он стал самой бомбардированной страной в истории. Во время войны американцы без перерыва обстреливали Лаос. Их целью была знаменитая тропа Хо Ши Мина, которая большей частью проходила с лаосской стороны Аннамских гор, по ней переправляли боеприпасы, военную технику и войска из Северного Вьетнама в Южный.

Лаосцы в большинстве своем были сторонниками социалистической организации Патет Лао и поддерживали Северный Вьетнам. Исключением была только община Хмонг на севере страны, жившая торговлей опиумом и оплатившая в 1975 году свой союз с американцами изгнанием из страны 300 000 человек.

В 2005 году чем дальше мы ехали на север, тем более заметными становились следы военных лет. При въезде во многие деревни были выставлены напоказ бомбы-трофеи, выкопанные из земли. Они стояли носом вверх, сверкая на солнце.

Во время этого путешествия меня покорила завораживающая красота севера Лаоса, гармония его деревень с деревянными домами в окружении рисовых полей. Одетые в традиционные юбки цвета индиго с вышивкой, женщины предлагали ткани, застенчиво улыбаясь. Дети вели волов на поля. Мысль о бомбах и войне на фоне этого пейзажа казалась совершенно неуместной, хотя после бомбежек прошло всего тридцать лет. Мы переночевали в Самныа в центре Северо-Восточной провинции. Это памятное место коммунистической борьбы и один из крупных исторических регионов добычи бензойной смолы. На другой день, по дороге в Пхиенгди, Франсис, знавший все деревни, заставлял нас часто останавливаться. Он знакомил меня со сборщиками, показывал склады своей компании. Нам наливали рисовую водку, и Франсис просил стариков рассказать о жизни. Те неохотно говорили о войне и очень охотно – о бензойной смоле. На протяжении трех или четырех поколений все были сборщиками смолы. Франсис заходил в дома, приветствовал занятых ткачеством женщин. Они сидели на земле, под полом домов, поднятых на сваи. Он просил их показать нам ткани и всегда что-нибудь покупал, объяснив мне, что они не слишком много получают, продавая свою работу коммерсантам на рынке в Самныа. Люди ему улыбались, за десять лет он стал для них своим.

Уроженец Шаранты, агроном по образованию и этнолог по призванию, Франсис начал свою карьеру в ФАО[5]. Долгие годы он занимался вопросами животноводства в Восточной Африке, тестируя программы и проекты в разных странах. В 1989 году его отправили в Лаос, чтобы оценить все лесные ресурсы, не считая древесины. И тогда Франсис открыл для себя бензойную смолу и ее долгую историю.

Это очень древнее сырье, прославившееся под торговым названием сиамская бензойная смола. Ее название происходит от арабского Luban Jawi, ладан с Явы, так как другой вид бензойной смолы собирают на Суматре с других деревьев рода Styrax.

При дворе Людовика XIV руки смазывали пастой с бензойной смолой, а лица краской, приготовленной из растворенной в спирте смолы. Мягкий, теплый и ванильный аромат бензойной смолы стал классикой, любимцем парфюмеров, когда нужно создать амбровые ноты. Ее можно найти во многих парфюмах, в которых есть базовые ванильные ноты, включая такие известные ароматы, как Habit Rouge от Guerlain или Opium от Yves Saint Laurent.

Франсис страстно увлекся этой темой. Он понимал, что бензойная смола поступает эксклюзивно с севера Лаоса, региона закрытого и бедного. Поэтому он написал отчет и выдвинул предложения по развитию производства, но быстро понял, что это ни к чему не приведет. Тогда, поговорив с женой, он принял решение, изменившее его жизнь. Он ушел из ФАО и отправился создавать предприятие в Лаосе. В коммунистической стране, практически полностью отрезанной от мира, это казалось чистым безумием. Но Франсис все хорошо обдумал. Он отметил, что бензойная смола быстро заканчивается, так как селяне незнакомы с грамотным обращением с деревьями и собирают нерегулярные урожаи. Бензойную смолу у них дешево скупают китайцы и вьетнамцы, которые переправляют ее контрабандой и никогда не платят налоги.

Техническую модель Франсис придумал. Нужно было интегрировать посадку деревьев, их выращивание и сбор смолы в традиционный для Лаоса цикл выращивания риса, основы жизни в лесах севера. Он не знал, что ему потребуется двадцать лет упорства и наглядных примеров, чтобы агрономы и власти признали правильность агролесоводства жителей гор. С 1992 года, когда была создана его фирма, он уже знал, что его ожидают серьезные сражения. Ему пришлось сначала завоевать доверие жителей деревни, предлагая им модель работы и гарантируя покупку урожая по привлекательным ценам. Ему также пришлось вести неустанную борьбу с контрабандой, которую он до сих пор продолжает называть неформальной торговлей, но его глаза при этом вспыхивают гневом. И, разумеется, ему было нужно, чтобы лаосские власти всюду пропускали иностранца, разъезжающего по стране, чтобы развивать частное предприятие.

За несколько лет Франсис полностью изменил цепочку поставок бензойной смолы. Он переезжал из деревни в деревню, предлагая свою модель, организовал питомники, распределил тысячи саженцев деревьев, выбрал посредников и авансом выплатил им деньги, чтобы они могли оплатить труд сборщиков смолы. Франсис построил центры сбора в провинциях, напечатал брошюры, в которых объяснил цикл и условия посадки тонкинского стиракса, дающего бензойную смолу. Он выполнил все, что обещал, покупал собранную смолу, даже когда она ему была не нужна. Франсис сам играл роль регулятора канала поставок. Благодаря его усилиям агролесоводство распространилось в огромной зоне, он добился доверия многократно обманутых сельских жителей и претворил в жизнь идеи ответственного сельскохозяйственного развития еще до того, как это вошло в моду. Он посвятил этому свою энергию и свои личные средства. Одним из первых Франсис понял, что источники натурального сырья заслуживают понимания, честности и большого уважения к знаниям народов, которые его добывают.

Когда он приехал в Лаос, и власти наконец разрешили ему перемещаться по стране, он понял, до какой степени трудно добираться до изолированных деревень на севере. Мосты рушились, дороги смывало дождем. Регионы с бензойной смолой были доступны только на пироге. Франсис часто присоединялся к военным конвоям, чтобы добраться до отдаленных деревень. Если машина ломалась, Франсис шел пешком дни напролет, он спал где придется и ел что придется. Как-то утром он опоздал на военный вертолет, который помог бы ему выиграть три дня пути, но потом узнал, что вертолет разбился в джунглях. Решимости ему было не занимать, и Франсис начал собирать и продавать бензойную смолу. Он стучался в двери парфюмерной индустрии, в которой он никого не знал, и именно так мы и встретились.

У этого человека непростой характер, порой он бывает мрачным, и его отношения с парфюмерной индустрией поначалу были трудными.

Франсис был шокирован тем незнанием, при котором все эти обмены совершались. Он пришел в ужас от того, что крупные фирмы не проявляли к этому ни малейшего любопытства, не желали связывать себя долгосрочными контрактами. Их явно мало интересовала и его увлеченность, и его страстность. Но я слишком люблю растения, чтобы не поддаться пламенным речам Франсиса. Я слушал, как он рассказывал о своем ви́дении и своих проектах, объяснял, как живут деревни и сборщики смолы, и восхищался его поступком. Франсис с его походкой крестьянина из Шаранты начал приезжать на конференции парфюмерной промышленности с портфелем в руке и намеренно провоцировал излишне уверенных в себе покупателей, по привычке стремившихся сбить его цены. Франсис искал надежные контакты и особенно собеседника, способного заинтересоваться его сборщиками смолы. Мы нашли друг друга.

Когда мы приехали в Пхиенгди, все дети деревни окружили автомобиль Франсиса.

– Кхампьен был первым сборщиком, – так Франсис представил мне главу деревни. – Мы работали вместе в питомнике, и он сразу понял, чего я добиваюсь.

Эта деревня – жемчужина на краю света. Тридцать домов, кучно стоящих вдоль тропы, возвышаются над долиной с крутыми склонами и маленькой речкой на дне. Жители деревни установили на ней несколько крошечных вьетнамских турбин, лопасти которых дают достаточно электричества для нескольких десятков лампочек.

Церемония встречи, традиционный баси, проходила в доме Кхампьена и его жены Ме Ибаи, самом большом в деревне. Ме Ибаи – дочь Пхомми, основателя деревни, величественного старца, который открыл для Франсиса первые капли бензойной смолы в 1991 году. Французу потребовалось два года, чтобы местные власти позволили ему на советском военном автомобиле отправиться в район, где живет этническое меньшинство лао пхонг. Пхомми показал ему первые стираксовые деревья, которым французские ботаники дали название стиракс бензоиновый. Франсис рассказывал мне, как они с Пхомми шли несколько часов, чтобы добраться до первых деревьев с застывшей смолой.

– Мне показалось, что на деревьях много экссудата, но это от радости, – вспоминал Франсис.

На нашем баси Кхампьен первым произнес речь. Потом он официально объявил Франсису, что его дом построен, освящен и этим вечером мы будем там спать. У моего друга перехватило горло, глаза заблестели. Деревня принимала его, это было редкостью, он понимал, какую честь ему оказали, и срывающимся голосом ответил на языке лао. Потом к нам подошли дети и завязали на наших запястьях браслеты из разноцветных хлопковых нитей, приносящие счастье. Они кланялись и произносили несколько слов. Затем наступил час испытания алкоголем. Мы должны были принять участие в нескольких шуточных дуэлях: кто выпьет больше рисовой водки из большого кувшина через длинный стебель бамбука. Спиртное было не слишком крепким, но мне не хотелось никого разочаровать, поэтому я выпил достаточно, чтобы прилично захмелеть. Мы много ели: жареная говядина, яйца, суп и рис. Все пели, Ме Ибаи пропевала куплет своим сильным голосом, дети вступали хором. Это был речитатив, то набирающий громкость, то опускающийся почти до шепота. Песня рассказывала историю деревни, в ней были и пожелания на будущее. Франсис переводил. В конце песни ему желали жить как можно дольше в его новом доме. Когда пришла моя очередь, спиртное сделало свое дело. Первой песней, которая мне пришла в голову, была «Тихо река струится»[6]. В комнате наступила тишина, дети смотрели на меня открыв рот, без сомнения ошеломленные экзотикой этой старинной французской песни. Сильный момент… Кротость и красота жителей деревни, это единение в важном и веселом ритуале – я никогда не переживал ничего похожего. Поздно ночью, когда все разошлись по домам, Кхампьен проводил нас в новый дом, расположенный неподалеку и стоявший на деревянных сваях лицом к долине, где и оставил нас. Мебели еще не было, и мы спали на циновке на полу в спальне нового хозяина дома. У нас было только одно одеяло, а в феврале в горах Северного Лаоса очень холодно. Но все это было неважно, я переживал незабываемые часы и был бесконечно счастлив.

Церемония позволила представить меня духам деревни, предков и джунглей. Отныне у меня было тут свое место, я мог участвовать в том, чем занималась деревня. Утром мы поели у костра в доме Кхампьена, и я научился мять рис, взяв горсть в красивой бамбуковой коробке в форме маленького бочонка, самого распространенного предмета в Лаосе. Ме Ибаи поджарила яйца и предложила крупных белых личинок, собранных на бамбуке. Франсис наблюдал за мной. Ему нравилось пугать гостей необычной едой. Я ел личинок с рисом. Это было ни хорошо, ни плохо, просто блюдо из числа тех, когда не хочется знать, из чего его приготовили. Потом мы отправились туда, где собирали бензоин. Кхампьен шел первым, следом за ним два босоногих сборщика смолы. С высоты деревни открывался вид на склон, покрытый густыми джунглями, казавшимися непроходимыми. Над ними поднимались высокие горные пики. Франсис сказал мне, что эта часть джунглей считается священной, никто и никогда не срежет там что бы то ни было. Туда ходили только чтобы поклониться деревьям. Шаманизм широко распространен в этих общинах, и связь с джунглями играет фундаментальную роль. Дерево священно, оно – защитник и кормилец.

Дойдя до опушки леса, наши проводники замолчали. Мы слышали только шорох листьев на ветру. Казалось, даже птицы уважали тишину места. Наш поход за бензойной смолой вдруг показался мне не просто поисками сырья. После баси все, что происходило теперь, казалось мне посвящением, молчаливым и деликатным, и я ему не сопротивлялся. Это был подарок Франсиса, чтобы я понял, почему он решил посвятить жизнь этим деревням. Мы шли уже два часа, несколько раз нам встретились девушки с корзинами, полными початков маиса, которые они несли на голове. Наконец мы оказались перед небольшим массивом стираксовых деревьев. С возрастом дерево может достичь внушительных размеров, но, чтобы оно было продуктивным, его начинают эксплуатировать начиная с семилетнего возраста. Деревья были высажены на специальном участке после того, как часть холма предварительно очистили от растительности с помощью огня. Цикл бензойной смолы начинается в ноябре, когда сборщик живицы надрезает кору на стволе дерева и отодвигает ее, но не снимает, чтобы получились естественные карманы, в которых будет накапливаться смола.

Франсис обещал мне, что я смогу присутствовать во время сбора смолы, который начался за месяц до нашего приезда. Сборщик смолы вооружился только лишь бамбуком и лианой, чтобы сделать подобие лестницы и забраться на дерево. Большая корзина за спиной, скребок в руке, он останавливался у каждого кармана и осторожно снимал массу смолы. Свежая бензойная смола белого цвета, едва окрашена окислением. Со временем слезы желтеют, потом приобретают оранжевый, почти коричневый оттенок. Около пятнадцати зарубок были подготовлены вокруг ствола до высоты примерно в десять метров, и сборщик забирал всю смолу из ран, чтобы ничего не оставить на дереве. Как при сборе любой смолы, мастерство заключается в том, чтобы забрать у дерева лучшее, но не истощить его и не убить. Сборщик предложил мне подняться. Я собрал содержимое одного кармана, почти прижавшись носом к стволу, опьяненный восхитительным ароматом свежего бензоина, его букетом из ванильного, древесного и пудрового ароматов, к которым примешивались цветочные ноты.

Два сборщика собрали смолу примерно с двадцати деревьев на этой поляне. Этого хватило, чтобы наполнить пятнадцатикилограммовый мешок. Мне показалось, что добыча довольно скромная для стольких часов работы. Вернувшись в деревню, мы разложили урожай на полу дома Кхампьена, и аромат бензойной смолы заглушил запах очага. Кусочки смолы, которые называются слезами, были разных размеров, некоторые прилипшие к коре. Как объяснил Франсис, их рассортируют в соответствии с торговыми размерами. Кхампьен взвесил наш урожай и добавил его в один из своих мешков. В течение двух месяцев сезона сбора он покупает все, что приносят сборщики, и отправляет на склад Франсиса в Самныа. Благодаря авансу, полученному от Франсиса, Кхампьен покупает урожай у нескольких деревень, отправляет его Франсису и получает комиссионные. Во Вьентьяне Франсис получает бензойную смолу от своей сети, покрывающей весь север страны. Десятки женщин заняты сортировкой слез по размерам. У самых крупных слез самые лучшие качества. Затем Франсис отправляет смолу по своим клиентам. В их числе и компания, в которой работаю я. Нам остается только растворить слезы в спирте, чтобы получить резиноид бензоина, который потом войдет в наши формулы. Более короткой цепочки и быть не может.

На обратном пути во Вьентьян Франсис рассказал мне, что в колониальную эпоху производственные зоны были теми же, что и сейчас. В тогдашнем Тонкине собранную бензойную смолу переносили на спине в мешках по двадцать пять килограммов, потом урожай сплавляли по реке на бамбуковых плотах до Луангпхабанга, богатого города на севере. Что касается восточных провинций, то там собирали караваны из повозок, запряженных волами, и отправляли во Вьентьян, где бензойную смолу перепродавали китайским торговцам, которые везли ее в Ханой, Сайгон или Бангкок. Конечный пункт назначения, Бангкок, путь до которого мог занимать около трех месяцев, был главным портом отправки бензойной смолы.

Все это осталось в далеком прошлом, но доставка по-прежнему была для Франсиса делом непростым.

– Я здесь гость. Я должен быть абсолютно безупречен, что касается правил и режима налогов и сборов. Доверие завоевывается медленно, и потерять его можно в любой момент. Очень многие европейцы забывают об этом… За мной наблюдают много лет, теперь администрация и министры принимают меня всерьез и поддерживают. Серьезная проблема – контрабанда. Я единственный, кто оплачивает патент на сбор бензойной смолы, все налоги в провинциях и экспортный налог. Все знают, как действуют китайцы и вьетнамцы: по деревням ездят мотоциклисты, предлагают наличные, чтобы купить смолу дороже, чем я, у тех людей, которым я выплатил аванс. Власти знают об этом, администрация закрывает на это глаза, потому что коррумпирована и пользуется этим…

Я много раз возвращался в Лаос, чтобы навестить Франсиса. Каждый раз я видел его новые свершения, новые проекты, склады, построенные в новых районах сбора бензойной смолы, различные новые продукты. Теперь он продает еще и королевскую корицу, известную как «корица из Хюэ».

Франсис также предлагает местный красный имбирь и воск от диких пчел. Это уникальный воск с тяжелым ароматом, дымным, животным, настоящая находка. Также он работает с мелкими традиционными перегонными предприятиями, на которых дистилляции подвергают дерево уд. Они есть в отдаленных деревнях, и Франсис просто влюбился в это мифическое дерево, Aquilaria. В Лаосе таких деревьев много, и Франсис даже купил одно столетнее дерево уд, обнес решеткой, чтобы его не срубили, и превратил в святилище. У Франсиса свои шаманские ритуалы.

Во время моего последнего приезда в 2017 году он как раз приходил в себя после двух трудных лет. Разливы Меконга и другие климатические катаклизмы не обошли его стороной. Но он сохранял оптимизм и решимость в стране, для которой наступило время перемен. Мотоциклы наводнили Вьентьян, стало много туристов. Сон Лаоса закончился. Навязанная Китаем скоростная железная дорога Куньмин – Бангкок продвигалась через леса Северного Лаоса. Правительство приказало переселить целые деревни, если они мешали планам. В сельском хозяйстве китайский империализм медленно и без шума занимал позиции: лесные концессии, большие плантации гевеи, маиса, маниоки. Неудивительно, что современность начала поглощать традиции.

Франсис очень тяжело переживал смерть Кхампьена, которого в самом расцвете лет унесла болезнь.

– Это был замечательный человек, умный, верный. Его дед собирал бензойную смолу, его отец воевал, а он сам стремился к миру и процветанию. Он помог мне многое понять…

В его лице Франсис потерял друга и связь с джунглями. Вместе с Кхампьеном ушел тот Лаос, который Франсис узнал, когда приехал, тот, который почти не изменился со времен колониализма. Начиналась новая история. Борьба Франсиса с нелегальной торговлей, его положение в Лаосе позволили ему поговорить об этом с премьер-министром. Готовились новые законы.

– Потребовалось двадцать лет, но теперь я наконец почти у цели, – сказал он мне. В Европе он оставался неутомимым посланником умного лесоводства. Франсис проявлял большой интерес и к другим ароматам, которые собирают на деревьях в других частях света, таким как перуанский бальзам, стиракс ароматный или ладан.

Однажды я сопровождал Франсиса на церемонию открытия колледжа, строительство которого он финансировал вместе с одним из его клиентов. Франсис терпеливо доказывал, что строительство колледжей в далеких районах важно, чтобы избежать оттока молодежи в города, чтобы у людей появилась возможность остаться и жить тем, что дают джунгли. Нас приветствовали выстроившиеся рядами жители деревень в традиционных костюмах. У девушек зубы были выкрашены красной краской, придавая их сияющим улыбкам загадочный вид. Там, где я видел красоту и экзотику, Франсис видел этнос, лао кхао пуланх, язык, культуру, экономику каждой деревни, молодых людей, которых научат собирать смолу. Сегодня построен этот колледж на пятьсот учеников, есть дорога вместо тропы, в деревне электричество и госпиталь.

Те, кто приезжает к Франсису, поражаются его свершениям, на его опыт ссылаются как на пример долгосрочного развития. Он сам считает, что всего лишь заложил один камень в здание сохранения этого ресурса, эксплуатируя его разумно и с любовью.

– Я хотел добиться успеха ради общин, добывающих бензойную смолу, я хотел доказать кое-что себе.

Он вспомнил то, что я сказал ему в конце моего первого визита.

– Вы мне сказали, что бензойная смола должна стоить дороже, что это необходимо для ее выживания. Удивительное предложение от покупателя! Я думал, что мои клиенты никогда с этим не согласятся, но вы были правы. В тот день я понял, что покупатели тоже могут думать о людях и о будущем.

Наше ремесло нуждается в таких людях, как он. Он придумал, как управлять издавна доступным ресурсом в партнерстве с теми, кто добывает смолу. Он обеспечил им достойный доход, побуждающий продолжать свой промысел. Очевидный поступок? Сегодня возможно, но Франсис сделал это до того, как такой подход стал веянием времени, когда другие производители сырья пошли по его следам, стараясь найти равновесие между уважением к общинам в той среде, которая их окружает, и удовлетворением потребностей парфюмеров. Когда я встречаю по всему миру людей, решивших работать и жить там, где производят эссенции, я вспоминаю Франсиса, пионера настоящего долгосрочного развития. Он изобрел парфюмерное агролесоводство на краю земли, он неутомимый голос в защиту людей джунглей и их знаний.

– Вот так выглядит коричное дерево, когда ему дают расти, – сказал мне Ласанта, опираясь на дерево средней высоты, на вид классически тропическое с серым стволом и нежно-зелеными блестящими листьями. – Как ни странно, но его возраст не гарантирует лучшую эссенцию. Мы работаем только с молодыми растениями.

Мой поставщик эссенции корицы показывал мне сады Лунуганга. Для меня это одно из самых очаровательных мест Шри-Ланки на юго-западном побережье острова. Я подошел к дереву, оторвал маленький кусочек коры с ветки, смял в ладони несколько листьев, и нас окружил такой знакомый запах корицы. Мы были в редком по своей гармоничности месте, во владениях Джерри Бауа, великого архитектора, инстинктивного эколога, обладавшего даром соединять культуры Азии и Европы. Пышность природы была подчеркнута садом и террасами, дом из дерева и стекла и другие хозяйственные постройки в традиционном стиле сливались с ней. Современные скульптуры и старинные глиняные кувшины как будто отмечали мой путь по его владениям. Деревья, цветы, вся роскошная растительность Шри-Ланки разворачивалась передо мной до берега большого озера рядом с океаном. Это была тщательно выверенная мизансцена, где каждое растение играло свою роль в пейзаже. Коричное дерево составляло компанию хлопковым деревьям, а пальмы с тонкими красными стволами позволяли увидеть рисовую плантацию в окружении старых узловатых плюмерий, чьи ветки рисовали тропические арабески на синеве неба. Момент – сама нежность, легкий бриз налетал с океана, между деревьями порхали яркие птицы с громкими голосами. Лунуганга олицетворяет для меня биение сердца этой страны, чье тропическое очарование, сочетание экзотики и глубокой нежности невероятно соблазнительно. С пляжами, мангровыми зарослями, с грациозными статуэтками буддийских танцовщиц, плантациями чая, покрывающими горы зеленым ковром с полосами рядов для сбора, множеством птиц и ароматом корицы, эта страна предлагает приехавшему мозаичное разнообразие и величественную тишину. В апреле 2015 года я снова приехал на Шри-Ланку, где уже не раз бывал. Остров находится совсем близко к плантациям жасмина в Тамилнаду.

– Ты увидишь, это как Индия, только намного чище! – сказал мне Раджа перед моей первой поездкой на остров. – Не стоит об этом распространяться, но их перец куда лучше нашего… К счастью, они не занимаются жасмином!

Шри-Ланка называет себя островом специй. И это заявление исторически верно, так как ее роль в истории ароматов ясна и важна начиная с Античности. На западном побережье острова испокон веков выращивают корицу и перец. В этом остров чем-то похож на побережье штата Керала в Индии: тот же выход на запад к океану и почти та же географическая широта. Два побережья со специями дали начало торговле, которая будет так интересовать римлян, а потом и всех европейцев в Средние века. Сначала специи путешествовали по суше, присоединяясь к караванам с миррой и ладаном из Аравии, а начиная с I века нашей эры плыли морем, когда греческие и римские мореплаватели поняли, как использовать муссоны, чтобы доплыть до Индии, загрузить корабли и вернуться. В наши дни Мадагаскар, Индонезия и Юго-Восточная Азия дополняют карту важных источников специй, и если речь идет о перце, гвоздике, мускатном орехе и кардамоне, то существует много источников.

Корицу можно найти и в других местах, но все сходятся на том, что она не настолько хороша. Корица с Цейлона, Cinnamomum zeylanicum, пользуется лучшей репутацией как в кулинарии, так и в парфюмерии. Ее главная соперница, китайская кассия, дальняя родственница, производится в куда больших объемах, она дешевле, но с точки зрения вкуса и запаха стоит намного ниже.

Корица известна и ценится издавна. Она занимает свое место в коротком перечне самых необходимых ароматических средств, существовавшем в древние времена. Упоминание о корице, которую использовали египтяне – cinnamon, – есть в библейских текстах:

«Спальню мою надушила смирной, алоэ и корицей» (Книга притчей Соломоновых, 7:17).

Аромат, смола и древесина: этот союз является прекрасной иллюстрацией выбора и сочетаний запахов, которыми пользовались более 3000 лет назад. Сладкий и теплый аромат корицы ассоциируется с силой мирры и несравнимой дымчатостью дерева уд – в древности его называли алоэ (aloes) – и погружает нас в высокую парфюмерию.

Сменявшие друг друга завоеватели и оккупанты Шри-Ланки, португальцы, голландцы и англичане, многое вложили в сбор пряностей и торговлю ими. Пряности были главным ресурсом острова, пока в XIX веке англичане не посадили чайные кусты в горах Цейлона, как тогда называлась Шри-Ланка, поскольку их попытки вырастить кофе провалились. Коричных деревьев было, вероятно, очень много, так как история не упоминает ни истощения ресурсов, ни спада производства корицы. Намного позднее разработали самый продуктивный метод сбора коры. Корицу наилучшего качества дают молодые побеги, не старше двух-трех лет. Все зависит от толщины коры. Существовавший сбор веток диких деревьев сменили более продуктивные и удобные для сбора плантации.

Ласанта похож на свою страну. Очень любезный, он говорит негромко и не углубляется в детали. Мне потребовалось время, чтобы завоевать его доверие, и тогда он рассказал другую историю Шри-Ланки. Две трагедии за двадцать пять лет словно рок: гражданская война и цунами. Тамилы с Севера, индуисты, хотели независимости и раздела страны. Война против буддистов-сингальцев, составлявших большинство населения острова, продлилась до 2009 года. О ней напоминает не менее 70 000 жертв. В 1990-е годы Ласанта уже вложил деньги в цех по дистилляции корицы. Вместе с партнером они занимались перегонкой коры, источника благородной эссенции, предназначенной для парфюмерии.

Также он производил эфирное масло из листьев коричного дерева, богатое эвгенолом. У него сильный запах гвоздики, и многим из нас он напоминает о кабинете дантиста. Ценность его меньше, но его производят в больших объемах для технической парфюмерии, отдушек и фармацевтики.

В начале 2000-х годов участились террористические акты в столице страны Коломбо, погибало все больше мирных жителей. Ласанта рассказал мне, как нарастала его тревога. Однажды его охватил панический страх при мысли о том, что его жена и дети сядут в автобус и тот взорвется. Как и многие до него, он решил уехать с семьей в Австралию, самое доступное для сингальцев место спасения. Ласанты не было на Шри-Ланке, когда 26 декабря 2004 года цунами на южном и западном побережьях острова унесло жизни 30 000 его соотечественников, в частности тех, кто жил вдоль плантаций коричных деревьев. Его партнер потерял в тот день многих членов семьи. Когда я впервые оказался в окрестностях Бентоты, города поблизости от его завода, Ласанта показал мне ряды маленьких могил вдоль железной дороги, идущей от Коломбо вдоль океана. У меня перехватило горло, когда я смотрел на захоронения на берегу и слушал его рассказы о семьях, которые работали на плантациях и были унесены волной. Если путешественник, посещающий сегодня достопримечательности острова, не видит следов этих 100 000 смертей за четверть века, то у жителей раны глубоки, и я это остро почувствовал в разговоре с Ласантой. Этот маленький худенький человек обладал железной самодисциплиной, ел очень мало, тренировался несколько часов в день. Он стал бегуном высокого уровня на длинные дистанции. За его улыбкой скрывалась энергия человека, научившегося преодолевать множество испытаний. В Австралии он был несчастен, поэтому вернулся в Коломбо, как только кончилась война, чтобы начать новое дело, связанное с дистилляцией коры, оставив своему партнеру торговлю трубочками корицы, знакомой торговой формой этой пряности для еды или напитков.

Пляжи и кокосовые пальмы, мирное побережье с открытки снова стало туристическим лет десять назад. Драма цунами как будто забыта. Плантации деревьев, принадлежащие партнеру Ласанты, расположены вокруг Бентоты, за деревнями, в нескольких сотнях метров от железной дороги. Производство корицы организовано в соответствии с традиционной моделью, которая кажется непоколебимой. Владелец плантации набирает семьи, которые займутся всеми технологическими операциями вплоть до создания больших вязанок из трубочек корицы. На рассвете семья отправляется на работу: мужчина будет срезать побеги и обламывать их, жена и дети будут собирать ветки в вязанки, чтобы потом продать их в перегонный цех для получения эссенции из листьев. Срезают те побеги, которые пошли от пня основного ствола посаженных ранее деревьев. Молодым деревьям дают расти три года, потом их срезают, а многочисленные побеги собирают в двухлетнем возрасте, когда они толщиной с ручку от швабры. Плантацию можно эксплуатировать в течение сорока лет после посадки деревьев. С годами ветки становятся очень толстыми, но молодые побеги не поднимаются в высоту больше чем на три метра. Работают в тишине, слышны только удары мачете по веткам. В конце утра урожай собирают на ферме, где корицу будут перерабатывать.

Под небольшими навесами у стены расположились четыре семьи, каждая на своем рабочем месте. Все сидят, поджав ноги, на цементном полу под хранилищем для корицы.

Это подвешенные к потолку платформы для сушки корицы, на которых разложены сотни тонких коричневато-оранжевых трубочек в ожидании, пока их продадут.

Глава семьи отвечает за производство, он уважаемый ремесленник, его умение признано и ценно. Нужны годы, чтобы стать опытным формовщиком и освоить все операции. Хорошие мастера востребованы, они неплохо зарабатывают и учат ремеслу своих детей. Корица – это семейное дело. У каждой своя территория на плантациях, своя организация, свое место под навесом. Семьи работают бок о бок, но не смешиваются. Зрелище завораживающее, инструменты как будто вне времени. По моей просьбе Ласанта спросил одного из работников о древности его метода работы. Тот явно удивился вопросу и с улыбкой ответил, что так делали всегда. Нет никаких причин для того, чтобы хорошая и устоявшаяся вещь изменилась или делалась иначе. Когда речь идет о деревьях с ароматами, известных и эксплуатируемых так давно, попадаешь в необыкновенный мир – мир мастерства, неподвластного времени. В тропиках я увидел инструменты, корзины, веревки, лестницы, каменные молотки – все то, что всегда делали из материалов джунглей, делали правильно и зачастую с таким тщанием, что их качество и сложность нам недоступны. Знания, передаваемые от родителей к детям, гармоничные молчаливые жесты, изобретательность, инстинктивная экономия ресурсов, красота предметов, бамбука, коры и сплетенных лиан. Ремесленники, работающие с ароматными деревьями, от Лаоса до Сальвадора, в Сомалиленде или в Бангладеш, это люди исчезающих миров. Наследники охотников-собирателей, они вызывают у меня восхищение и демонстрируют все то, что человечество смогло создать лучшего в прошлом. При каждой такой встрече, после знакомства, наблюдения и бесед у меня возникает один и тот же вопрос: сколько еще времени это может продлиться?

Через некоторое время начался разговор. Я мог бы провести там несколько дней, поглощенный этим необыкновенным ритуалом. Женщины занимаются первым этапом. Они соскребают ножом верхний слой коры зеленого цвета, который не подходит для переработки, так как в нем очень много эвгенола. Я не мог отвести взгляд от молодой женщины, чья ловкость и быстрота меня поразили. Я ее узнал: она собирала большие вязанки веток этим утром на плантации. Мой взгляд ее смущал, и в конце концов она не выдержала и прыснула от смеха. К этому моменту ветка пожелтела, потом она станет красной от окисления. Чтобы облегчить извлечение внутреннего слоя коры, металлический цилиндр катают сверху вниз по куску дерева, готового к переработке. Извлечение внутреннего слоя выполняется с помощью надреза вдоль ветки. Он позволяет отделить длинный кусок. Высыхая, он сам свернется в трубочку. Это работа для опытного мастера, кропотливая, трудная. Нужны точные жесты и специальный инструмент для каждой операции. Необходимо сделать надрез определенной глубины, и разрез должен быть ровным, несмотря на неровность ветки. Свежие полоски оставляют на солнце, и, как только они свернутся в трубочку, надевают друг на друга, пока не получится узкая трубка длиной два метра. Пожилая женщина следит за тем, как кора ведет себя на солнце, именно она решает, когда трубочки уже хорошо сформированы. Лицо у нее бесстрастное, работает она быстро и без колебаний. Ласанта прошептал мне:

– Во время цунами она потеряла мужа, он находился слишком близко к пляжу.

Никто не разговаривает громко, обмениваются короткими фразами приглушенными голосами, слышен только ясный и регулярный звук каждого инструмента. Как только длинные и благородные куски сняты, вся остальная кора с побегов снимается, и ее отправляют на дистилляцию, чтобы получить эссенцию.

Перегонное производство Ласанты находится в соседней деревне в конце узкой дороги и прячется за металлическими воротами. Ничто не выдает его существование. Вокруг центрального двора расположены скромное здание склада, в котором хранятся мешки с корой, и два маленьких цеха дистилляции. Все здесь человеческих размеров. Паровой котел топят очищенными от коры ветками. В конце процесса рабочие вручную переворачивают перегонные аппараты, которые вращаются на оси, чтобы вылить использованный раствор на землю. Отходы отправляют в ручную тележку и приносят новые мешки с кусочками корицы, чтобы снова заправить аппараты и начать новый цикл.

Во время процесса перегонки эфирное масло постепенно собирается на поверхности и снимается с каждого горшка. Ласанта молча смотрит, окунает палец в эфирное масло, качает головой. Слышно только бульканье циркулирующей воды. Золотистая поверхность емкостей сверкает на солнце. Это могло бы стать перформансом современного искусства.

То, что заставляет меня снова и снова приезжать к Ласанте, очень далеко от драм этой страны, но для мелкого дистиллятора это тоже трагедия. В течение нескольких месяцев контроль качества моей компании отвергает его образцы эфирного масла. Но мы очень давно работаем с ним, он человек серьезный, верный, и обычно его продукция великолепного качества. Но эссенция корицы – это тонкое сочетание нескольких определяющих компонентов. Необходимо проверить все лоты, проанализировать их и убедиться в том, что они полностью соответствуют спецификациям, не отличаются друг от друга ольфакторно и по регламенту. С технической точки зрения необходимо правильное соотношение коричного альдегида и эвгенола. Первый компонент отвечает за вкус и запах, характерные для корицы. Второй компонент пахнет гвоздикой и должен оставаться в меньшинстве. Но этого мало, нужно еще следить за тем, чтобы количество сафрола было минимальным, хотя его присутствие и без того серьезно ограничено принятыми нормами парфюмерии. Эти изменения предполагают изменение состава тех эссенций, которые мы хотим получить от Ласанты. В данный момент ему не удается соответствовать новому профилю. После многочисленных разговоров по телефону он попросил меня приехать к нему, чтобы выйти из тупика. Мы его главный клиент, и он просто боится потерять наш рынок. Перегонные производства в тропиках часто маленькие и примитивные, дистанция между этими традиционными производителями и контролирующими службами крупных игроков в индустрии существенная. Те и другие плохо знают друг друга, плохо друг друга понимают. Я, со своей стороны, делаю все, чтобы иметь в качестве поставщика такого вот Ласанту, который умеет управлять ресурсом, знает, как подбодрить и перетянуть на свою сторону производителей коры, как тщательно проводить дистилляцию и не разбавлять конечный продукт эссенцией из листьев. Для производителя нужно, чтобы мы смогли смягчить наши нормы, если мы хотим и дальше получать отличную чистую эссенцию из Шри-Ланки. Мне придется объяснять это в Женеве тем, кто проводит анализ сырья, этим хранителям храма, отвечающим за постоянство формул, созданных и производимых. Они не могут рисковать, отклонения в составе эссенции могут изменить аромат парфюма.

Мы работали над этим все утро, расставив во дворе пять мешков, которые представляли все традиционные варианты коры, предназначенной для дистилляции. Кусочки рассортированы по категориям. Самые крупные считаются самыми лучшими и, следовательно, самыми дорогими.

Ласанта их сразу узнает, разумеется, и он подтвердил, что количество всех трех ингредиентов в разных категориях различно. Найти равновесие между запахом, который нужен нам, и химическим составом, нормы которого мы изменили, теперь кажется Ласанте слишком трудным. Мы долго говорили об этом, я объяснил ему, что решение заключается в том, чтобы найти дозировку пяти качеств в финальной смеси. Мы договорились о программе новых испытаний. Я отлично видел, что нужно увеличить количество коры первого сорта. Но это вызовет подорожание и уменьшит его запасы. Понятно, что о цене мы еще будем говорить. Ласанта расслабился, и я понял, что он уже начал обдумывать судьбу сортов более низкого качества, которые я у него больше не куплю. Они будут использованы в других эссенциях, менее дорогих и предназначенных для менее требовательных клиентов. Ему нужно было, чтобы его успокоили. Важно было, чтобы я приехал на Шри-Ланку, в его двор, чтобы понял его трудности и объяснил ему наши новые требования.

На следующий день я вернулся на плантацию коричных деревьев. Ничто не указывало на ежедневную эксплуатацию, тихая работа мачете незаметна. Я шел среди множества побегов и листвы. Ощущение изобилия не так часто появляется, и корица, аромат которой я вдыхал, казалась мне символом стремления этой страны к незыблемому спокойствию.

Каждое утро сюда приходят семьи, которые знают, как с ним бережно обращаться, чтобы их жизнь продолжала питаться его жизнью.

На террасе деревянного дома, где мы ночевали, Пьер-Ив зажег сигарету и обвел взглядом холмы вокруг деревни на Мадагаскаре, затерянной в Саве, провинции ванили. На крутых склонах квадраты посевов риса соседствуют с маленькими плантациями ванили в тени высоких деревьев.

– Кризис или не кризис, для местных ничего не меняется. Они выращивают рис, чтобы есть, и ваниль, чтобы жить, чтобы пытаться жить…

Пьер-Ив – бретонец с голубыми глазами моряка. Его жена мальгашка, адвокат, и он живет в этой стране двадцать пять лет. Мы с ним давно работаем вместе (впервые я приехал на Мадагаскар в 1994 году). Он страстно увлечен выращиванием ароматических растений и их дистилляцией и стал экспертом по реализации социальных проектов в деревнях Мадагаскара. В течение десяти лет Пьер-Ив организует кооперативы, следит за тем, чтобы рыли колодцы, строили диспансеры и школы за счет компании, которая снабжает меня стручками ванили. Он говорит на малагасийском языке, хорошо знает страну и ее крестьян. Он входит в число немногих людей с Запада, которые умеют делать полезные и долговечные вещи в джунглях. У мира ванили нет от него секретов. Поэтому я всегда обращаюсь к нему за советом и хочу услышать его мнение.

К 2017 году ваниль переживала в течение года самый серьезный кризис в своей истории. Цена стручков, которые экспортировал Мадагаскар, меньше чем за два года выросла в десять раз.

Мы превращаем их в экстракты для клиентов, производящих товары с «настоящей ванилью». Они на рынке в меньшинстве, если сравнивать с теми, кто добавляет искусственные ароматы на основе синтетического ванилина. Настоящая ваниль и ваниль синтетическая несравнимы по вкусу. Мы обменялись последними новостями о кризисе, и Пьер-Ив сказал:

– Я думал, что все знаю на Мадагаскаре, но это выше всякого понимания…

С тех пор как я сам приехал в эту страну, я тоже находил, что очень многое в ней выше всякого понимания.

На Мадагаскаре почти ничего никогда не меняется, начиная с бедности. Всемирный банк включил Мадагаскар в число четырех самых бедных стран мира, это единственная страна, где реальный ВВП снизился с 1960 года. Это вызов здравому смыслу. Красоте пейзажей еще удается скрывать опустошение от уничтожения лесов и разграбление морских запасов. Большинство дорог и мостов – это наследство, оставленное французами, когда они уходили с острова в 1960 году. Правители сменяют друг друга и бездействуют, коррупция политиков и администрации распространена повсеместно. Системы здравоохранения и образования абсолютно недостаточны, инвесторов отпугивает отсутствие правил и государственных институтов. 80 % населения живет ниже порога бедности. В тысячах деревень в джунглях общины продолжают выживать из поколения в поколение в прежней нищете.

Афины, сентябрь 2017 года, гостиница «Интерконтиненталь». Тысяча триста производителей, торговцев и покупателей сырья для парфюмерной промышленности собрались на ежегодную конференцию. Их профессиональная ассоциация IFEAT[7] каждый год организует это мероприятие в новом городе. Афины были выбраны для празднования 40-летия федерации. Я член правления ассоциации, и в тот год была моя очередь председательствовать на конференции. Это одновременно честь и ответственность. Делегаты приехали со всего мира. В течение четырех дней они торопились с заседаний на встречи, превращая отель в гудящий улей, в котором мелкий дистиллятор из Боснии или Шри-Ланки соседствовал с покупателями из крупных международных компаний. Многие участники были давно знакомы друг с другом, они радовались возможности встречаться каждый год и добродушно обнимались. Ежегодное собрание большой семьи парфюмерной индустрии – это одновременно и арена для жестких переговоров, и место праздничное и теплое. Чтобы отметить сороковую годовщину создания, ассоциация выпустила книгу-сувенир, в которой была описана вся ее история. На первых страницах рассказывается об удивительном рождении IFEAT.

У экзотической и пьянящей, чувственной и загадочной эссенции пачули с конца XIX века репутация аромата-соблазнителя, из-за которой буржуа Лондона и Парижа, как только она появилась в Европе, назвали ее наглой и вульгарной. Необычный аромат, индийское происхождение, ассоциация со свободными нравами – у пачули было все, чтобы привлечь контркультуру семидесятых годов. Пачули стали одним из ее символов в виде флаконов с эссенцией, ароматических палочек или надушенной одежды. Образ хиппи, от которых пахло пачули, отражал дух времени. Эта эссенция никогда не выходила из моды с момента ее появления в композициях конца XIX века. Она стала нотой сердца великих духов, ставших символами времени или наметивших тенденцию, таких как Mitsouko от Guerlain. Но в 1970 году появление в бутике аромата Patchouli от совершенно новой компании Réminiscence стало олицетворением эпохи. Этот из ряда вон выходящий аромат был настолько богат пачули, что оставлял следы.

Это важное и знаковое сырье в сентябре 1976 года вошло в историю, и из-за него в мире парфюмерной индустрии повеяло паникой. В газете New York Times того времени опубликовали фото важного американского посредника в торговле эфирными маслами. Мужчина стоял, уперев руки в бока, и смотрел на ряд открытых фляг. Он только что понял, что вместо ожидаемой эссенции пачули он получил фляги с грязной водой, на поверхности которой плавала тонкая пленка эфирного масла. Эти емкости с эссенцией пачули из Индонезии были частью партии из двух тысяч фляг. Два миллиона долларов были выплачены при отгрузке, как это делалось обычно. Из-за резкого подъема цен индонезийский экспортер не смог выполнить свои обязательства, несмотря на предоплату. Его обычные поставщики не выполнили свои обязательства, эссенции у него не было, он всех оставил с носом и исчез. Это было как гром среди ясного неба в индустрии, крупное событие. Изумление смешивалось со стыдом и яростью.

Шокированные и одураченные покупатели поспешили в Индонезию, устроили скандал, угрожали, пытались договориться с местными властями. Тщетно. Ни одному из покупателей не удалось вернуть свои деньги. Рана была глубокой, она показала слабые места в цепочке, где покупатели не знали, кто и как производит сырье и собирает его. Крупные игроки поняли это и начали искать способы лучше контролировать цепочки поставок из мест производства. Через некоторое время несколько крупных английских, американских и французских посредников встретились, забыли об острой конкуренции и договорились создать федерацию, чтобы объединить профессионалов и установить правила игры. Успех IFEAT превзошел их ожидания, и федерация стала крупной платформой для обмена информацией, обязательным местом встреч для мира натурального сырья.

Звезду и икону в парфюмерии, эссенцию из листьев этого кустарника, который выращивают и подвергают дистилляции в Индонезии, единодушно боготворят парфюмеры. Это один из абсолютно необходимых и незаменимых компонентов в их палитре, один из тех десяти, которые они взяли бы с собой на необитаемый остров.

С течением времени это невероятное эфирное масло стало подлинным барометром состояния нашего ремесла и важной темой для дискуссий между профессионалами. Долгое время ежегодная конференция была источником слухов о том, какие могли бы быть подписаны контракты на поставку пачули между индонезийскими экспортерами и крупными покупателями в парфюмерной промышленности. За этими тайными или, наоборот, намеренно показными встречами следили, их комментировали. Ставки были очень высокими. В частности, о ценах на пачули говорили, что о них договариваются на конференции. Это провоцировало появление комментариев после конференции, которые стали классическими: «Подождем IFEAT», «После IFEAT станет яснее» или «Все будет определено в IFEAT». Нервозность действующих лиц объяснялась атмосферой перманентной неуверенности, если речь шла о доступности эссенции и ценах на нее. Это было результатом того, что рынок пачули часто лихорадило.

Пачули – это неброский кустарник, покрытый темно-зелеными пушистыми листочками. Их запах проявляется только в том случае, если им дать немного побродить, а потом помять. Аромат пачули, особенно сильный, необычный, используется как для стиральных порошков, так и для самых амбициозных нишевых духов. Ошеломляющий, очень соблазнительный, он придает формулам глубины. Сложность композиции уберегает его от возможных синтетических копий. Он остается исключительным оружием в творчестве и до сих пор широко используется в формулах. Пачули оставляют шлейф, который выдает их присутствие.

Пачули непрестанно мигрируют из одного региона выращивания в другой. Это нестабильный источник доходов для фермеров, сырье нерегулярного качества, подверженное всплескам цен. Необходимый и незаменимый компонент – пачули – все еще кажется неподконтрольным.

Кустарник родом из Индии и с Филиппин, но в Китае его использовали в формулах «сухих» благовоний начиная с VII века. Листья пачули использовали в китайской медицине для приготовления антисептических отваров, а также добавляли в тушь для письма, чтобы придать аромат. Индусы ароматизировали кашемировые ткани сухими листьями пачули, вызвав у англичан пристрастие к этому аромату, который стал экзотическим фирменным знаком. Импорт шариков из листьев пачули позволил им копировать индийские шали и использовать запах в ароматических попурри и против моли. Чтобы удовлетворить аппетит Европы, с 1850 года англичане начали поощрять развитие этой культуры в их колонии Стрейтс-Сетлментс на полуострове Малакка со столицей в Сингапуре. Пионерами, создавшими плантации пачули, стали мигранты с юга Китая. Это было начало большой саги о дистилляции и торговле эссенцией, которая остается промыслом этого народа в течение полутора веков и до наших дней. Начиная с 1920 года Сингапур был центром экспорта листьев и дистилляции эссенции, пока пачули не нашли для себя место на севере Суматры, в провинции Ачех. Медан, столица северной части острова, сменила Сингапур, который занялся другими делами после обретения независимости в 1965 году. Медан стал городом пачули, на торговле которыми специализировались семьи китайского происхождения и крупные экспортеры.

На конференции IFEAT в Афинах я снова встретился с Петрусом, индонезийским китайцем, одним из трех крупных экспортеров эссенции пачули, работающим в этом бизнесе с 1967 года. Двадцатью годами раньше он открыл для меня пачули Суматры, и я ему за это признателен. Петрус не забыл скандал 1976 года, он был его свидетелем и знал всех действующих лиц. Он посмотрел на фото в New York Times и пробормотал:

– Невероятная была история…

Петрус – последний из крупных экспортеров, кто еще базируется в Медане, когда производство эссенции переместилось на Сулавеси и острова моря Селебес (Сулавеси). Прошли годы, но Петрус оставался прежним, худым и прямым как палка. Я сделал ему комплимент:

– Петрус, ты за двадцать лет совершенно не изменился. Как тебе это удается?

И он ответил мне с широкой улыбкой:

– Это все пачули. У меня слишком много работы и забот, так что стареть нет времени.

Мы с ним вспомнили нашу первую встречу, когда я только открыл для себя пачули. В 1998 году Петрус сопровождал меня в поездке по югу Суматры. Яванские семьи только что обосновались в районе Бенкулу. Они оказались там в результате политики правительства, желавшего ограничить перенаселение Явы. Эти люди начали собирать листья и получать эссенцию. Мы поднялись на плато, где только что вырубили лес. Еще до появления масличных пальм большой остров уже был сердцем сельскохозяйственного развития Индонезии. Деревья рубили, жгли, распахивали участки, сажали растения. Я как будто снова видел семьи из этих новых деревень в их дощатых бараках. Эти люди в яванской одежде казались немного потерянными, молчаливыми и покорными. Они не выбирали это изгнание и были на Суматре почти такими же иностранцами, как и я. Казалось, что и поля тут оказались случайно. Они были недавно засажены, но так, чтобы продержаться не больше года. Пачули оказались здесь случайно, те, кто их выращивал и подвергал дистилляции, – тоже. Некоторые участки располагались в тени кокосовых пальм, другие оказались на солнце, некоторые были крошечными, другие занимали больше гектара. Саженцы могли быть посажены ровными рядами или перемежались с рядами овощей. Очевидно, никакой агрономической модели не было. Мы видели, как крестьяне собирали побеги в большие вязанки, которые они потом крепко связывали и оставляли на несколько дней сушиться под навесом дома, чтобы дистилляция дала максимальное количество эссенции. Перегонный цех находился ниже деревни, на берегу узкого ручья. Сооружение состояло из трех фляг для масла. В первой кипела вода, чтобы дать пар. Две другие фляги, увенчанные конусами из листового железа, были заполнены листьями и служили перегонными аппаратами. Масло пачули собирали ложкой. Я как будто снова видел миниатюрную яванскую крестьянку, сидевшую на корточках в ручье с ложкой в руке и собиравшую эфирное масло, плававшее на поверхности лужицы при выходе из бамбуковой трубочки, и слившую его в пластмассовую бутылку из-под кока-колы. Все это напоминало мне вселенную лабданума цыган Андалусии, но я нигде не видел такой дистилляции. Петрус с усмешкой наблюдал за мной:

– В Индонезии, должно быть, около десяти тысяч подобных устройств. Но эти люди только что приехали и ничего в этом деле не понимают… На Ниасе и Яве дела обстоят лучше!

Петрус и его собратья следовали за миграцией. Они открывали центры сбора и филиалы там, где росли пачули.

– Мы получаем разную эссенцию, ее цвет и состав варьируются. Мое ремесло заключается в том, чтобы очистить ее и смешать так, чтобы получить правильный вариант, которого ждут мои клиенты, – объяснил мне Петрус, когда показывал свои склады в Медане. На самом деле ключ к успеху китайских экспортеров заключался в том, что они собирали и хранили эссенции из разных источников, чтобы предложить выровненное качество, бленд. После визитов к Петрусу у меня сохранилось воспоминание о его фильтрующих установках. Эссенция проходила с высоты комнаты через несколько больших бамбуковых подносов очень тонкого плетения. Мне нравилось наблюдать за тем, как мириады капель эфирного масла теряют воду и загрязнения на этом продуманном пути. Ради этого собирают листья на тысячах холмов Индонезии.

– Я никогда не понимал, как такой маленький листик может давать такой мощный и сложный запах, – удивлялся Оливье, еще один известный мастер-парфюмер из компании, на которую я работаю. Звезда парфюмерии вспомнил: – Я открыл пачули в восемнадцать лет, когда проходил мимо бутика, который только что открыла фирма Réminiscence в Каннах. Запах распространялся далеко по улице Антиб. Утверждали, что он способен маскировать запах марихуаны, и это делало его привлекательным для нарушителей закона.

Оливье – создатель Angel, знакового аромата, выпущенного в 1991 году у Thierry Mugler. Это был огромный успех, который сочли революцией в парфюмерии. Стоявший у истоков увлечения гурманскими нотами, этот парфюм остается одним из самых продаваемых в мире. Так как мы говорили о пачули, Оливье рассказал мне о том, как создавался Angel:

– Вера, ответственная за ароматы марки, хотела ультрамощный женский аромат. Я отталкивался от моей формулы с рабочим названием Patchou, в которой была половина пачули и половина ванили. Я обожал эту ноту, я искал, как ее можно использовать, – Оливье работал каждый день на протяжении двух лет, чтобы превратить Patchou в Angel. Тьерри Мюглер поделился с ним своими воспоминаниями о детстве в Эльзасе, и ноты пралине, кофе, меда присоединились к ванили, их подчеркнули черная смородина и грейпфрут. – Я решил не соединять пачули с цветами, именно гурманские ноты усиливали их мощь.

В результате формула Angel осталась простой с двадцатью шестью ингредиентами, половина классической формулы. И она сохранила четверть пачули, а это существенная доза. Оливье поделился своим восприятием эссенции. Пачули – это аромат плесневелый, древесный, кожаный, пряный, табачный. Его мрачные и чувственные грани сочетаются со всеми древесными нотами. Он работает и для мужских ароматов, и для женских, у него нет пола, он пронзает парфюм, это опьяняющий запах. Оливье не устоял перед искушением достать флаконы пачули и обмакнуть в них блоттеры. С первым же блоттером ко мне вернулись воспоминания о полях Индонезии. Парфюмер выдержал паузу, мы ощутили разные фракции, ноты формулы, над которыми он работал. Почти шепотом Оливье продолжал:

– Подлесок, гумус, но это еще и цвет. Я всегда видел Angel в голубом и черном цветах. Для меня пачули черные. Я использую их, если хочу добавить черного цвета в парфюм.

Его признание заставило меня вспомнить о туши. Мне нравилось, что в этом черном цвете встречаются ви́дение парфюмера и душистая тушь, оставляющая след пачули на бумаге.

Как и все в парфюмерной индустрии, Оливье не забыл последний кризис пачули 2008 года. После эпизода 1976 года шаткость организации производства в Индонезии привела к мощным кризисам, которые также повлияли на парфюмерную индустрию. Вследствие кустарного и постоянно мигрирующего производства дистиллята листьев, которым занимаются десятки тысяч мелких фермеров, эссенция пачули всегда проходила через длинную цепочку посредников, прежде чем попасть к экспортерам. Если цены на листья довольно долго оставались низкими, крестьяне переставали выращивать пачули и искали другую возможность заработать. В сочетании с непредсказуемыми климатическими условиями эта ситуация породила серьезные кризисы 1998 и 2008 годов. С десятилетним интервалом повторился тот же сценарий: слишком поздно была обнаружена серьезная нехватка эссенции, и в течение двух лет держались головокружительные цены. Всегда присутствующие в формулах пачули – объект всеобщего внимания. Покупатели шутят: «В парфюмерии, когда есть пачули, все получается!» К сожалению, в 2008 году пачули по взлетевшим за несколько недель в десять раз ценам никому не были нужны.

И она решила коренным образом реформировать свою стратегию. Для покупателей больше никаких ограниченных поставок, все крупные заказчики делают большие запасы, чтобы больше никогда не испытать недостатка в пачули.

Экспортеры, со своей стороны, начали отдавать предпочтение качеству, стабильности и инвестициям в общины производителей. Я недавно побывал на мощных перегонных производствах на Яве, они продуманны и выполнены из нержавеющей стали. Это новая модель производства, которую хотят видеть покупатели. С 2010 года объединения фермеров были созданы вокруг этих производств. Появляются модели сбора урожая с минимумом посредников, подписываются обязательства по ценам и объемам.

Конечно, я всегда знал, что в тропиках тьма быстро сменяет свет. Но я не мог предвидеть, что в поисках некоторых видов сырья для парфюмерии окажусь лицом к лицу с суровой реальностью. Контраст местных красот и выращиваемых душистых растений с нищетой и страданиями жителей часто заставляет меня задумываться о смысле того, что я делаю в этих странах. Землетрясение 2010 года повергло Гаити в безумный кошмар. И без того бедная страна после гибели 230 000 человек в землетрясении пережила страшную трагедию. Спустя год после тех событий я впервые прилетел на Гаити. Я проехал через Порт-о-Пренс, прежде чем направиться на запад по дороге, ведущей в провинцию ветивера. Меня сопровождал Пьер, крупный производитель эссенции ветивера на острове, он наш партнер в этой стране. С нами были двое моих коллег, ответственных за проект создания кооператива и строительства школы, который мы только что запустили в сотрудничестве с компанией Пьера.

То, что я увидел на Гаити, привело меня в состояние шока. Руины, километры палаток беженцев, разрушенный Национальный дворец, импровизированные рынки на горах строительного мусора на улицах и толпы людей, слоняющихся без дела.

К вечеру налетела гроза, вылившая потоки воды на пологие улицы, придавшая всей картине поистине апокалиптический вид. С приближением ночи мы прошли по городу и увидели убегающих людей и несколько лежащих на дороге безжизненных тел. Лицо Пьера окаменело. Мы в ужасе молчали. В Порт-о-Пренсе правила смерть. Как увязать астрономические суммы выделяемой международной помощи, о которых объявили и долго шумели в СМИ, с непрекращающейся трагедией в столице Гаити? Надо было что-то решать: поездка, казалось, потеряла всякий смысл. Я приехал на Гаити, чтобы открыть для себя ветивер и оценить результаты пилотного проекта, который мы только что запустили. То, в каком состоянии я увидел страну, сделало смехотворной любую мысль о торговле или бизнесе. Я просто спросил себя, что я делаю на этом острове. Давно пребывающая в экстремальной нищете страна продолжала жить без каких бы то ни было видимых признаков прогресса. Гаити – это мучительная загадка тропиков. Соседняя процветающая Доминиканская республика принимает толпы туристов, а по эту сторону границы никакого туризма, никаких инвестиций. Когда я приехал на Гаити в следующий раз, в 2015 году, через пять лет после землетрясения, Национальный дворец по-прежнему лежал в руинах.

На Гаити Пьер – это человек, с которым считаются. За два десятилетия он стал крупным производителем эссенции на острове. Его отец создал перегонное производство шестьдесят лет назад, и Пьер развил его и добился, чтобы оно стало настолько значимым, что представители властей и послы регулярно его посещают. Теперь он готовит смену в лице своих детей. В загадочном, легко вспыхивающем Пьере есть какая-то тайна, которая созвучна таинственной душе его острова. В нем живет цельная и сильная страсть к ветиверу и родной стране. Оратор и трибун, Пьер говорит о Гаити с силой и убеждением и может увлечь. Он рассказал мне мрачную историю диктатора Дювалье, о тайном отмывании денег, полученных от торговли наркотиками, о том, как перекрывали дороги, чтобы воровать грузовики с мазутом, о непродуманной международной помощи после землетрясения и тех смертях, которые коснулись его лично. Пьер признался, что отказался стать кандидатом на пост президента республики, он, инженер-агроном, мечтающий возобновить производство эссенции лайма на Гаити. Процветавшая после войны экстракция лайма исчезла из-за вырубки лесов на острове и общего упадка промышленного производства.

В своем доме на вершине холма в Порт-о-Пренсе Пьер живет в окружении собак – Джорджа, Колина и Кондолизы. Клички собак говорят сами за себя, его отношения с США колеблются между юмором и злостью, его суждения о том, как американцы ведут себя с его страной, безапелляционны. Амбициозный деловой человек, но при этом глубоко сентиментальный, Пьер искренне любит народ Гаити. Его усилия по обеспечению людей работой впечатляют, он ведет многочисленные проекты. Но при этом Пьер скрытный, не говорит о себестоимости, о прибыли и сохраняет дистанцию между собеседниками и своим предприятием. Но мне всегда нравилось с ним разговаривать о его опыте и его родной земле. Как-то вечером, когда я поделился с ним моим ощущением тьмы и света, которое не отпускает меня на Гаити, он ответил мне очень серьезно:

– Никогда не забывай о вуду. У нас вуду везде. Это наследие, традиция, религия. Никто извне не может туда проникнуть, но вуду пронизывает жизнь гаитян.

Вуду – это культ духов. Эти верования были принесены рабами из Западной Африки. В нем соединяются элементы анимизма и христианства. Вуду практикуют все слои общества, и в 2003 году культ был признан государством законной религией. Вуду предполагает проведение церемоний, на которые можно прийти за помощью, за едой, за здоровьем, любовью или местью… Во время церемоний используются цветы, свечи, ром, иногда кости, пропитанные смыслом предметы, среди которых последователи вуду стараются войти в транс. Когда Пьер говорил со мной о вуду, я спросил себя, какую роль культ может играть в жизни этого страстного и загадочного человека.

Вдыхая эти свежие и древесные композиции, даже не предполагаешь, что эссенцию ветивера добывают из корней тропической травы. Эти обычные с виду пучки славятся своей способностью корнями удерживать почву и снижать ее эрозию. Эссенция ветивера близка к эссенции пачули. Обе стали по-настоящему использовать только в начале XX века, но они заняли значительное место в парфюмерии, поскольку незаменимы.

Произведенная на юго-западной оконечности Гаити эссенция стоит в восемь раз дороже эссенции пачули, но по объемам ее используют в пятнадцать раз меньше. По ценности их важность для парфюмерии равна.

Как и в случае с пачули, аромат корней ветивера оценили еще до его встречи с перегонными аппаратами и парфюмерами. Французы обнаружили это растение в 1750 году в Индии, на его родине. Они увидели циновки, сплетенные из корней ветивера, которые сбрызгивали водой, чтобы их аромат освежал воздух и наполнял помещение приятным запахом. Ремесленники издавна используют корни ветивера, и на Гаити и Мадагаскаре они делают это до сих пор. Веер из ветивера может отдавать аромат на протяжении нескольких месяцев. В 1764 году ветивер прибыл на остров Бурбон, нынешний Реюньон. Первое производство эссенции датируется 1865 годом, но размах оно получило только начиная с 1920-х годов, когда колонисты стали выращивать на острове ветивер вместе с геранью и ванилью. В момент расцвета производства Реюньон давал примерно треть нынешнего мирового производства, но Вторая мировая война спровоцировала развитие нового и далекого источника, острова Гаити, который стал новой родиной ветивера и остается ею до сих пор.

Два человека способствовали этому успеху. В 1930 году француз Люсьен Гано первым посадил на Гаити ветивер с острова Реюньон и за десять лет открыл четыре перегонных цеха. После него появился Луи Дежуа, мечтатель и пионер аграрной промышленности на острове. Убежденный в том, что ветивер – это шанс для местных крестьян, он быстро начал сажать плантации и открывать перегонные цехи. Во время войны в Европе Дежуа наладил поставки ветивера для американской парфюмерной промышленности. Гаити стал новым мировым центром ветивера, оставив за бортом другие источники.

Через три года после моего первого, такого запоминающегося посещения Гаити, весной 2014 года, я вернулся в страну, чтобы оценить качество продукции, полученной на перегонном производстве Пьера, и проверить, как продвигаются наши проекты. Плантации ветивера находятся на западе острова, в регионе маленьких городов Ле-Ке, Пор-Салю и острова с «красивым» названием Коровий (Иль-а-Ваш). Холмы в районе Пор-Салю – с их крутыми склонами, покрытыми плантациями ветивера, где зелень листьев чередуется с белизной известковых почв, которые так хорошо подходят для этого растения, – это пейзаж мечты. Несколько кокосовых пальм, крошечные домики, небольшие деревянные склады с крышами из пальмовых листьев, чтобы хранить корни ветивера, и в самом низу бирюзовое море. Мы поднялись в деревню Дебушетт, откуда в конце пыльной тропы открывается вид на море. Четырьмя годами раньше Пьер выбрал именно эту деревню, чтобы организовать там кооператив и улучшить доходы местных крестьян, выращивающих ветивер. Плантации получили сертификат «био», у хорошо зарекомендовавших себя фермеров мы покупаем урожай по лучшей цене, чтобы резервировать его для ароматов марок, заботящихся о сертификации, этичности и экологичности сырья. Часть премии передается кооперативу, чтобы вложить в проекты, в которых нуждается деревня. Первым проектом, который выбрали члены кооператива, стала школа.

Я предложил Гарри сопровождать меня в этой поездке, мне нужен был его ольфакторный опыт, чтобы оценить качество эссенций, которые завод может производить для нас. Уроженец Канн, мастер-парфюмер в Нью-Йорке, давний друг Жака, Гарри тоже был звездой парфюмерии. Спокойный и любознательный, он был так же страстно увлечен растениями и садами, как и парфюмерией. Он мог пуститься в удивительные рассуждения об аромате дубовых поленьев, которые он колол, влажных и чуть-чуть заплесневевших, или о том, чем пахнет огонь и дым. В его саду в Нью-Джерси ему удавалось выращивать все, от пачули до жасмина, включая все цитрусовые. Нас объединила общая страсть к древесине и деревьям. Гарри был мне глубоко симпатичен. Мы пробыли на острове уже три дня, и он дал волю своей любви к натуральному сырью, чтобы поговорить о ветивере. Гарри пригласил меня разделить с ним удовольствие открытия аромата корней ветивера. Он объединял ветивер и пачули, называя эти две ноты первичными, первобытными, максимально человеческими. Они были такими же необходимыми, как и аромат огня. Оба запаха древесные, разумеется, но сильно отличаются друг от друга. Ветивер более теплый и бесконечно сложный. Для Гарри оба аромата едины в своем величии и пахнут землей. Он приехал, чтобы понюхать корни в земле, и трепетал от радости.

Мы с ним шли по полю следом за тремя крестьянами, которые мотыгами выкапывали ряд ветивера с длинными зелеными стеблями, отряхивали с них землю, отрезали корни и разрубали пеньки с помощью мачете. Женщины, шедшие за мужчинами, сажали отрезанные куски обратно, чтобы выросли новые растения с годовым циклом роста. Этого времени достаточно, чтобы появилось много корней, богатых эссенцией.

Они знают, чего они избегают, живя вдали от Порт-о-Пренса, где царит безграничная нищета. Я помню, как Пьер ответил одному журналисту во время пресс-конференции, которую давали мы оба. На вопрос о ситуации на Гаити он сказал: «На Гаити все плохо. Но с ветивером все хорошо. Эссенция позволяет жить 50 000 семей фермеров».

Мы попросили крестьян одолжить нам мотыгу, так как хотели попробовать повторить их действия. Я несколько раз взмахнул мотыгой, чтобы выкопать несколько корешков, и быстро понял, что движения должны быть очень осторожными. Дети смотрели на меня и смеялись, солнце обжигало. Гарри сменил меня, он был счастлив. Сопровождая меня на Гаити, он осуществлял свою мечту: взять сразу из-под мотыги корни ветивера, выросшего вдали от Нью-Джерси, растереть в ладонях и поднести их к носу.

– Это действительно сила земли. Я никогда не нюхал ветивер вот так…

Гарри с ювелирной точностью и большим знанием материала работал с ветивером, ведь именно он создал успешный аромат Grey Vetiver для марки Tom Ford.

На соседних полях женщины искали голыми руками в земле остатки корней, которые не выкопали мужчины с мотыгами, потому что драгоценен каждый килограмм ветивера. Мы подошли к ним. Сидя на корточках, они перемешивали землю, отряхивали мелкие корешки и отправляли их в мешок, потом через несколько метров все начинали сначала. Я вспомнил индийского крестьянина, который пахал землю деревянным плугом в полях самбака. Мне никогда не наскучивает наблюдение за крестьянской работой.

Парфюмер продолжал нюхать корни, не отнимая их от носа. Он хитро щурился, его лицо светилось счастьем. Вспотевшие, усталые, мы переглянулись, слова нам были не нужны. Мы с ним надолго сохраним это общее воспоминание о мотыгах и наших руках в серой и душистой земле у корней.

Над полем проходила дорога. По ней под зонтиками от солнца прошли прогуливавшиеся женщины в ярких платьях, отличавшиеся природной элегантность жительниц Карибов. Школа, строительство которой мы с Пьером финансировали, стоит уединенно в конце тропы, в ней учатся несколько сот детей из близлежащих деревень. Они нарядны и сияют в своей школьной форме. Школа скромная, и нам все время приходится биться за то, чтобы в ней были учителя. Провести в школу воду – еще одна долгосрочная битва. Детям нравится школа. В Париже мы собираем для них книги, и теперь в школе есть маленькая библиотека. Я одновременно был доволен тем, что сделано хоть что-то, и понимал ничтожность нашей помощи по сравнению с гигантскими потребностями, порожденными отсутствием государства. Ситуация на Гаити как жестокое эхо жизни на Мадагаскаре, большом острове, где царит такая же нищета.

Перегонный завод Пьера находится в Ле-Ке, самый крупный в стране, это легкие города. Завод установил фонтан, из которого прохожие могут выпить воды, предприятие оборудовано всем необходимым, чтобы оказать медицинскую помощь работникам. На территории завода располагается отделение банка. В просторных зданиях разместились десятки больших перегонных аппаратов, вокруг которых возвышающиеся горы корней в постоянном движении. Ковшовый экскаватор выгружает их из грузовиков. Потом они сушатся на эспланаде размером с футбольное поле. Десятки работников переворачивают корни вилами. Они подбрасывают в воздух огромные охапки, чтобы очистить корни от оставшейся земли. Ветер играет с облаками пыли, в которых пылинки танцуют в лучах солнца. Бриз приносит и уносит аромат, легкий и теплый, более нежный, чем тот, который чувствуется вокруг перегонных аппаратов. Главная проблема завода – это необходимость наполнять перегонные аппараты достаточным количеством сырья, чтобы поддерживать необходимые параметры пара в течение двадцати четырех часов дистилляции, необходимых для получения эссенции из коричневых клубков. В перегонные аппараты сначала отправляют куски корней, сухих и легких. Затем их необходимо умять. Этим занимается бригада из пяти мужчин. Когда перегонные аппараты высотой десять метров заполнены, работники встают на сырье, чтобы примять его еще сильнее и добавить максимально возможное количество корней. Однажды я поднялся вместе с ними. Мы начали вместе утаптывать корни, держа друг друга за плечи. И это стало поводом для сумасшедшего общего хохота. Чтобы сопроводить наше топтание, работники запели на креольском, продолжая смеяться. Происходящее их невероятно забавляло.

У подножия новых перегонных аппаратов теснится устаревшее оборудование. Опять эта идущая по пятам за светом тьма. Рядом с работающими перегонными аппаратами Гарри рассматривает, как течет конденсат, наполненный эссенцией. На каждом этапе переработки аромат у ветивера отличается, и Гарри находит точные и выразительные слова, чтобы его описать. Запах может быть горячим, коричневым, табачным, пудровым, землистым, древесным, медовым, тягучим, летучим… Что-то от кедра, сухое, но нежное, и немного гумуса… Богатство словаря и ассоциаций у парфюмеров поразительные, как будто глубина ощущений принуждает их к такому творчеству, чтобы выразить эмоции и поделиться ими.

Наконец Пьер открывает нам помещение, где собирается и фильтруется полученная эссенция. Сюда выходят трубы всех перегонных аппаратов, это святая святых. От интенсивности аромата у меня закружилась голова. Гарри нюхает образец свежей эссенции, который ему протянул Пьер, и приходит в восторг:

– Она так хороша, как будто только что вышла из земли!

В своем кабинете Пьер показывает Гарри различные фракции, образцы разного качества. Это результаты программы исследований, во время которых меняли параметры дистилляции, возраст корней и степень их промывания. Специалист по дистилляции ждет одобрения парфюмера, но при этом старается не давать слишком много технической информации о процессах. В том, что касается ветивера, как и во всем остальном, Пьер с Гаити любит секретность.

– Я вошла в лес, влекомая деревьями почти помимо своей воли. Сопротивляться было невозможно. Они излучали мощную энергию, я мгновенно ощутила счастье, смирение и буквально источаемую ими благодать. Погладила приятную на ощупь серую кору и буквально замерла, почувствовав запах смолы, застывшей на стволе дерева. Я пробыла среди деревьев не меньше часа, одна, забыв о времени. Мне не так много известно сырья, столь же увлекательного и гипнотизирующего, как перуанский бальзам. Я люблю грани его аромата, одновременно гурманские и древесные.

Мари, признанный парфюмер и иногда соучастница моих путешествий, вернулась из Сальвадора, где, сопровождая важного клиента, открыла для себя скрывающийся в горах перуанский бальзам. Мари – автор известных ароматов Guerlain, Armani и Nina Ricci. Она одна из создательниц Black Opium Yves Saint Laurent и поклоняется пачули, древесным и бальзамическим нотам. Мне нравится особая восприимчивость Мари к сырью, ее внимательный и мягкий взгляд, поразительные комментарии. Сидя напротив нее в Париже, я слушал, как она подбирает слова, рассказывая о своей встрече с бальзамом. Мари делилась со мной личными переживаниями, и я как будто шел следом за ней по горной дороге. Ее глазами я видел впечатляющие картины, которые храню в памяти. То, как она описала белое дерево, увлекло меня.

– Для меня перуанский бальзам – гурманский, как выпечка, интимный и горячий. Его применение в композициях слишком ограниченно, хотя, чтобы отдать ему должное, его следует использовать щедро!

Мари сожалела о том, что нормы, регулирующие количество ингредиентов-аллергенов, привели к существенным ограничениям использования бальзама в парфюмерии.

– Это заставило меня решиться на то, чтобы ради нового проекта создать его аромат с помощью другого натурального сырья, подчеркнув все характеристики перуанского бальзама, как художник, рисующий карандашом, выделяет некоторые мотивы.

Я спросил, какое сырье она собиралась использовать.

– Корицу, сандал, кедр, какао, бензойную смолу, – ответила она с улыбкой. – Мне никогда не пришло бы это в голову, если бы я не побывала в лесу.

Производителей перуанского бальзама трудно найти. Они ушли в горы Сальвадора, их практически не видно. Инструменты, которыми они пользуются, кажутся еще более древними, чем высокие деревья вокруг них. Во время моего первого приезда десять лет назад я увидел пресс для бальзама, сердце мастерской по его производству. Под временным навесом стояла конструкция из веревок и кусков дерева, болтов, брусьев и талей. Она вдруг напомнила мне эпоху испанских завоевателей, как будто люди Христофора Колумба или Кортеса соорудили ее, проходя через эти места, и она так и не изменилась за прошедшие пятьсот лет. Это придавало перуанскому бальзаму загадочность и невероятную привлекательность.

Как и в случае с ванилью, современная история бальзама началась с завоеваний европейцев. Они обнаружили, что народы Центральной Америки используют в качестве ранозаживляющего средства бальзам, который они собирают с надрезов на деревьях. Субстанция оказалась очень эффективной и приятно пахла. Европейцам она понравилась и присоединилась к длинному списку американских товаров, которые Европа открыла для себя в XVI веке. Бальзам всегда был частью местной натуральной фармакологии. Его собирают с деревьев под названием мироксилон (Myroxylon pereirae), которые в настоящее время растут в горах Сальвадора и Никарагуа. В Перу это дерево никогда не росло. Название бальзаму дали испанцы, поскольку экспортировали его из порта в Лиме, столице королевства Перу. Как и сиамская бензойная смола, сырье из далеких и загадочных источников в глазах европейцев начинает существовать там, где его грузят на корабли. На удивление мир парфюмерии давно довольствуется приблизительными или фантазийными названиями. Если не считать тех случаев, когда происхождение сырья скрывали намеренно, то устойчивость этих названий подчеркивает очевидное отсутствие любопытства. Начиная с XVII века мир парфюма, изысканности и творчества как будто все дальше уходит от мира сырья, слишком далекого, слишком крестьянского. На этом расстоянии делают деньги торговцы и крупные парфюмерные компании, особенно в Грассе, как только они открыли филиалы ближе к источникам сырья.

В 2016 году я вернулся в Сальвадор, чтобы снова встретиться с Элизой, молодой гватемалкой, создавшей в своей стране фирму по производству ароматических эссенций. Свободолюбивая и талантливая, она изучала химию и парфюмерию во Франции, вышла замуж за французского инженера и преодолела все препятствия на пути создания нового бизнеса в непростой стране. Не имея ни малейшего опыта, она посадила плантации пачули и открыла цех дистилляции. Я участвовал в разработке ее проекта и слежу за его развитием с момента открытия. Теперь Элиза с успехом производит эссенции кардамона и пачули. Она много лет занимается оценкой бальзамов региона: стираксового бальзама в Гондурасе и перуанского бальзама в Сальвадоре.

Элиза хочет поделиться своим успехом с крестьянами и общинами. Ее возмущает неграмотность и изоляция, на которые страны Центральной Америки их намеренно обрекают. Она покупает сырье напрямую у производителей по цене, которая позволяет им жить. Дочь врача, она оплачивает медицинское страхование тем, кто на нее работает, и гарантирует покупку всей продукции. Хотя такой подход может показаться очевидным, он остается новаторским в этих краях, а задача – непростой. Элиза решительно идет вперед, отказываясь уступать, если речь идет об этической стороне ее бизнеса.

Я вернулся в регион бальзамических гор, как его называют в Сальвадоре, чтобы принять участие в съемках репортажа для французского телевидения.

Сначала я не соглашался, сомневаясь в способности телевидения показать достоверную историю, ничего не пародируя и не извращая, чтобы любой ценой сделать ее привлекательной. Но я все же позволил убедить себя в том, что передача покажет сборщиков бальзама, их необыкновенное ремесло. И я сказал «да».

Мы пустились в путь от офиса компании Элизы в Антигуа, древней столице Гватемалы, жемчужины колониального стиля. Нам потребовалось шесть часов, чтобы добраться до ее кооператива, затерянного высоко в горах над Сан-Хулианом. Мы поднимались по узкой тропе среди тропической зелени, пока не добрались до простых хижин сборщиков. Там нас ждали директор кооператива и группа рабочих. Все они уважительно выстроились в ряд, держа шляпы в руках. Через густые заросли бамбука на горизонте были видны вершины, покрытые джунглями. Мы были в самом сердце бальзамических гор. Производственный цех возвышался над долиной, заросшей джунглями, в которых через каждые двадцать метров растут один или два Myroxylon. Это величественные деревья высотой от двадцати до тридцати метров возрастом минимум восемьдесят лет. С течением времени они приняли удивительные формы, и их серые стволы покрылись морщинами надрезов после десятилетий сбора бальзама.

Сборщики бальзама – это независимые работники, они работают на собственника деревьев, с которым делятся урожаем. С пятидесятилетним Франклином, опытным сборщиком, я знаком с моего первого приезда. У него темные глаза на изможденном лице, он не расстается со своей белой шляпой, которая всегда при нем, что бы он ни делал. Тонкий как струна, он начал подниматься на деревья в пятнадцать лет, продолжая то, чему его научил отец. На своем певучем испанском он рассказывает о рисках и трудностях ремесла. Франклин готовит все необходимое на земле: веревки, подвесное сиденье, картонный веер, нож, тряпки и факел. Факел делают из собранных в вязанку щепок мироксилона, потому что это дерево горит медленно и дает сильный жар. Франклин поджигает факел, ждет, пока огонь хорошо разгорится, пристраивает его на плече вместе с остальным инвентарем и направляется к дереву. За его шеей клубится дым. Первый бросок веревки на развилку веток позволяет ему начать подъем. Делает он это босиком. На высоте метров пятнадцать он усаживается на свое маленькое сиденье, висящее над пустотой. За его плечом факел все время дымит, и Франклин может начинать сбор бальзама. Чтобы получить бальзам, дерево нужно стимулировать. Франклин надрезает и отрывает кусок коры на стволе, берет факел и начинает размахивать веером, чтобы огонь разгорелся жарче. Упершись ступнями в ствол дерева, он проводит факелом по участку, где только что была срезана кора. Ожог провоцирует прилив бальзама.

Затем Франклин прикладывает тряпки к обожженному участку. Отогнутые края коры удерживают их на месте. Через две-три недели тряпки пропитаются бальзамом, и Франклин поднимется на дерево снова, чтобы забрать урожай, частично в виде тряпок, частично в виде кусочков коры. Он проделывает то же самое еще в десятке мест, которые разумно распределяет по стволу. Как и в Лаосе, сборщик бальзама в Сальвадоре знает, сколько он может попросить у дерева, не подвергая его смертельной опасности. Дерево, с которого собрали бальзам в этом году, будет отдыхать на следующий год. Эта мудрость позволяет продолжать эксплуатировать столетние деревья. Сборщики умеют распоряжаться своими ресурсами. От них зависит их жизнь.

Урожай приносят в цех – бетонные стены под крышей из листового железа. Из тряпок и коры будут извлекать драгоценную ароматную жидкость. Сначала их прокипятят, потом отправят под пресс и сгустят полученную жидкость. Затем Франклин получит собранный им бальзам в виде продукта, готового к продаже. Прессом управляют вручную. Мужчина нажимает на огромный брус. Это рукоять рычага, который сжимает корзину из веревок и канатов, откуда в таз постепенно вытекает жидкость, смесь бальзама и воды. Сначала отжимают тряпки, потом кусочки коры. Полученный в результате сок смешивают, а затем нагревают, пока вода не выпарится и не останется чистый сироп. Его вязкость определяют, капая на стекло.

Превращенный в эссенцию или резиноид с приятным стойким запахом, перуанский бальзам становится великолепным закрепителем композиции. Он легко сочетается с цветочными нотами или сандалом, с которыми соседствует особенно удачно.

Церемония отжима такая же впечатляющая, как и работа на деревьях, это зрелище, неподвластное времени. Как будто уже много столетий назад была найдена гармония между методом производства и его результатом, чтобы получить лучшее от этого натурального сырья. И ничто не должно этому мешать. Как еще находятся люди, чтобы работать в таких тяжелых условиях?

Спустившись с дерева, Франклин закуривает сигарету в тени и рассказывает мне о своем ремесле. Прежде всего это опасно. Падения случаются редко, но все же бывают. Чаще это происходит, когда ломается крюк, который удерживает доску сиденья сборщика бальзама. Два года назад по инициативе Элизы традиционные куски арматуры заменили стальными крючками, и ее компания оплачивает медицинскую страховку всем работникам кооператива. В этих местах для молодых парней работа на деревьях – практически единственное возможное будущее.

– Хочешь есть – нужно добывать бальзам, – говорит Франклин. – Поэтому мы учим молодых собирать его, но нужно быть уверенным в цене и в гарантированной продаже, чтобы как-то планировать будущее. Столько лет держались бросовые цены…

С течением времени качества бальзама, который предлагали на рынке, ухудшились, и цены все время продолжали снижаться.

Отсутствие интереса, пренебрежение европейских и американских покупателей привели к тому, что производственная цепочка оказалась в руках перекупщиков или местных посредников, которым было наплевать на судьбу тех, кто работал в горах. История едва на этом не закончилась. Объемы производства упали настолько, что возникла острая нехватка бальзама. Это привело к росту цен и встряхнуло покупателей. Элиза была к этому готова. У нее был кооператив, обязательства выкупить урожай и ясные условия для клиентов: возможность приобрести чистый бальзам из гарантированного источника, но при условии соответствующей цены. Для нее невозможно отделить качество продукта от необыкновенной работы сборщиков бальзама. Нельзя гарантировать одно, не поддержав другое.

Телепередачу снимали три дня. Съемочная группа настаивала на главной изюминке сюжета: эксперт по подбору поставщиков приехал искать новый продукт, и никто не знал, удастся ли ему это… Я чувствовал, что мне навязывают роль «Тинтина в Сальвадоре»[8], которой я опасался с самого начала. Но потом мы с Элизой нашли выход: бальзам из коры.

Собранные кусочки коры все еще хорошо пахнут после прохождения через пресс. Остается удивительный аромат, добавляющий цветочную ноту классическому характеру бальзама. Попробовать подвергнуть эту «выжатую» кору экстракции с помощью спирта можно было благодаря оборудованию, только что установленному на заводе Элизы, и мы будем первыми, кто это сделает. Такой вариант имел смысл, и мне понравилась идея привезти Мари новый образец, маленькую частицу этого тропического леса, о котором она так хорошо рассказывала. Франклин и молодые ученики очень трогательно говорили в кадре. Режиссер был покорен красотой сцен в лесу и вокруг пресса. После нескольких кадров, снятых на заводе в Гватемале, отследив попытку экстракции, съемочная группа смогла запечатлеть отъезд Тинтина, эксперта по подбору поставщиков, с готовым образцом сырья в кармане.

Финальные сцены снимали в Париже, в помещениях нашей компании, когда я показывал Мари образец «бальзама из коры». Она нашла его очень хорошим, отличающимся от классического бальзама, с новой гранью, в которой тепло дерева смешивается с цветочными нотами.

Когда мы говорим о ее работе, Мари всегда настаивает на том, что есть существенная разница между ароматом из флакона и ароматом ингредиента после того, как ты его потрогал, собрал, потер там, где он растет. Фабрис, Жак, Гарри, слова парфюмеров в полях дополняют друг друга. Они завидуют мне и счастливы, когда тоже могут ненадолго стать экспертами по подбору поставщиков.

До появления европейцев численность слонов, живших в Африке, оценивалась в двадцать миллионов. Перепись, проведенная в 2014 году, показала, что этих толстокожих осталось 2 % от прежнего количества. При современном ритме истребления – 20 000 животных в год – к концу 2022 года останется 1 % от числа слонов, живших в Африке перед появлением на континенте европейцев.

Если говорить о царстве растений, то американцам хватило всего одного века, чтобы достичь такого же результата с Sequoia sempervirens, вечнозеленой секвойей, великолепным гигантом с северо-западного побережья США. Эти величественные деревья, самые большие в природе, способны жить более 2000 лет. Они, без сомнения, составляли самый красивый первобытный лес на земле. Спрос на строительную древесину, связанный с золотой лихорадкой в Калифорнии в 1849 году, дал сигнал к вырубке зеленого массива величиной с Корсику. Вырубка продолжалась до 1950-х годов. В живых осталось не более 1 % существовавших деревьев.

Наша пирога плыла вверх по течению реки Каура, притоку Ориноко в Венесуэле. На влажной жаре серое небо и вода сливались под ярким солнцем. Белые цапли взлетали перед нами с пронзительными криками. Я смотрел, как мимо проплывают берега, заросшие деревьями всех форм, чьи огромные корни ныряли в воду. Необычная природа усиливала волнение от того, что я оказался в сердце Амазонии. Порой у самого берега возникало гигантское дерево высотой метров тридцать, и его огромная верхушка четко вырисовывалась на фоне неба. Среди зелени крон на ветках сияли оранжевые или желтые цветы. Я вспоминал все то, что читал или слышал о большом зеленом резервуаре планеты. По общему мнению, это рай с уходящими за горизонт зелеными джунглями, заповедник биоразнообразия, которое еще только предстояло открыть. Но еще есть жестокая реальность бесконечного уничтожения лесов, которое приводит к вымиранию коренных народов Амазонии, виновных лишь в том, что издавна тут живут. Судьба вырубающихся деревьев, столь важных и для выживания, и для парфюмерии, интересовала меня со времени моего прихода в профессию. В Амазонии этот вопрос приобретал особый смысл.

Сандаловое дерево, дерево алоэ и смола ладана – эти ароматы-основоположники оставили в парфюмерии настолько древний и глубокий след, что вошли в легенды. Я решил рассказать напоследок об этих трех парфюмерных деревьях, трех исключительных, священных ароматах, связанных для человека с религией, с сутью всего существования.

Столь важная роль свидетельствует о том, что у человека очень рано проявилась способность находить и выбирать самые необыкновенные запахи, предложенные природой. Неизменные, загадочные и драгоценные, эти вещества являются свидетелями духовного, эмоционального и чувственного путешествия длиной более трех тысячелетий, они путеводная нить человеческого существования.

Главный герой этой главы, первый из трех легендарных, – сандаловое дерево, священное дерево Индии. Дерево настолько почитаемое, что хотелось считать его вечным, пока его история не превратилась в трагедию. Однажды, когда мы посещали семейную ферму в Коимбаторе, ее владелец Раджа провел меня мимо последних рядов жасмина на его поле, и мы вышли на большое лесистое пространство.

– Вот здесь росли наши сандаловые деревья, им было уже более двадцати лет…

Это случилось в 2005 году, за десять лет до нашего разговора. Десяток вооруженных мужчин в масках пришли ночью в семьи сторожей фермы и, угрожая оружием, коротко объяснили, что они собираются спилить сандаловые деревья. Они заперли несчастных фермеров, утверждая, что им никто ничего не сделает, если они не выйдут из домов. Операция заняла часть ночи, и воры уехали с двадцатью пятью стволами сандалового дерева. На Раджу эти события сильно повлияли. Жестокая вырубка деревьев была воспринята семьей как насилие, вторжение мерзкого бандитизма в уникальный источник красоты и духовности для большинства индусов. Я уже слышал подобные истории. В других местах все сложилось еще хуже, и воры без колебаний убили крестьян, желавших сохранить свои деревья. На юге Индии мне много раз показывали места, где деревья были украдены, а пни выкопаны. За несколько месяцев до кражи Раджа, как и я, слышал о том, что в Австралии были посажены тысячи гектаров плантаций сандала, и это взволновало парфюмеров.

– Я сначала плохо отреагировал на то, что другая страна хочет присвоить себе дерево, которое является частью нашего наследия.

Раджа подвел итог горькой истории чудовищной эксплуатации сандала в Индии. С 1970-х годов до наших дней сандаловая древесина оказалась сначала в дефиците, а потом – на грани исчезновения. Организованные банды специализировались на краже деревьев, это была форма мафиозной преступности. Последствия уменьшения количества сандаловых деревьев ужасны. Это абсолютный разрыв с тем, что значит это дерево и его аромат для истории страны и души индусов.

Сандаловое дерево пустило корни в культуре Индии. Рабиндранат Тагор, лауреат Нобелевской премии по литературе, говорил, что лучшая его проза и поэзия были написаны после того, как он наносил масло сандала на ступни, на ладони и на макушку. «Словно чтобы доказать, что любовь побеждает ненависть, сандал, погибая, распространяет свой аромат и отдает его металлу топора, который его срубает», – написал он, цитируя древние образы литературы.

Для людей с Запада его обволакивающий запах – это форма абсолютной экзотики, мистики, чего-то священного, это видение Индии, перед которым невозможно устоять. Мы спонтанно ассоциируем аромат сандала с дымом благовоний в индийских храмах, вдыхали мы его или только воображаем. Этот запах ценят и почитают в индуизме, буддизме и исламе, и в этом он похож на дерево алоэ – уд. Традиционно в Индии и в Китае сандаловое дерево присутствует в религии, церемониях, медицине, косметике и ремеслах. Его жгут, вырезают из него скульптуры, превращают в пудру и в пасту. У древних традиций много граней. Буддисты жгут сандал, чтобы сопровождать молитвы и медитацию. Индуисты используют пасту из сандалового дерева, чтобы умащать божества в храмах и лбы паломников. Резное дерево предназначено для драгоценных предметов, четок, шкатулок, статуй индийских богов или шедевров краснодеревщиков, таких как величественные двери дворцов.

Когда мы с Раджой ходили вокруг храма в Мадураи, в магазинчиках, где продают маленькие скульптуры из сандала, он часто говорил мне о своих отношениях с этим ароматом. В детстве это была нота его повседневности, одновременно очень экзотическая и очень знакомая. В ритуале puja, молитвы дома у статуй, которым приносят цветы, на терке натирают немного сандала, превращают его в пасту с помощью растительного масла и камфары, прежде чем нанести ее на лоб между бровями.

– Ритуал сандала во время puja отметил меня еще до того, как я пошел в школу, – сказал мне Раджа, – и в конце жизни он по-прежнему с нами. Самый чистый способ сопроводить души умерших – это добавить кусочек сандалового дерева в костер во время кремации. Это очень важно, хотя сжигать большие куски этого дерева могут только самые богатые, – добавил он. – Мне сандал всегда будет напоминать аромат нашего мыла, стремление к чистоте, к призыву божественного в нашу жизнь.

Долгое царствование сандалового дерева в индийской культуре не помогло его защитить. Оно стало жертвой собственного успеха и успеха его эссенции в парфюмерной индустрии на протяжении века. Судьба сандалового дерева в Индии оказалась ничуть не лучше судьбы розового дерева в Гайане.

Существует шестнадцать известных видов сандала, распространенного в большом регионе от Индии до Гавайев. Разные эссенции, разнообразные запахи, но все они отмечены хорошо узнаваемым «сандаловым» характером. Если перечислять четыре эндемичных вида в Австралии, особые сандалы в Новой Каледонии, на островах Фиджи, Тонга, Вануату, то королем сандала остается белый сандал, Santalum album, территория распространения которого простирается от Индии до острова Тимор, затрагивая и Шри-Ланку. Использование сандала для религиозных целей и резьбы по дереву – это древняя традиция, но ее первое впечатляющее ускорение произошло в XVIII и XIX веках. В странах Тихого океана это было связано с быстрым развитием торговли чаем между Китаем и австралийскими колонистами. Китайцы посещали архипелаги, обменивая сандаловое дерево с островов на ткани, металл, оружие и спиртное.

Эта торговля, возникшая с середины XIX века[12], одновременно потрясла местные культуры и привела к быстрому истощению ресурсов сандала.

В Индии больше всего сандала было в провинции Карнатака, к югу от Майсура. Это была полоса леса от десяти до сорока километров шириной и протяженностью 400 километров с севера на юг. Это были огромные смешанные леса, так как сандалу нужны соседи, на корнях которых он паразитирует, питаясь ими. Дерево небольшое, растет медленно, с течением времени концентрируя в сердцевине аромат масла. С возрастом сердцевина дерева становится очень плотной, приобретает красивый коричневый цвет. Оно богато эфирным маслом, которое способствует стойкости аромата на протяжении многих лет после того, как дерево срубили.

Сандал использовали все чаще и ценили все выше, и в 1792 году Типу Султан, правитель королевства Майсур, объявил его «королевским деревом» и присвоил монополию на торговлю им. То, что индийские власти присваивали себе сандал при согласии англичан, в большой степени является причиной его исчезновения. В статьях 1910 года отлично описана организация масштабной торговли, когда каждый год рубили до двух тысяч тонн деревьев.

Двадцатью годами позже ежегодно вырубали три тысячи тонн, и дерево считалось пригодным для эксплуатации в возрасте 30 лет, а не 40 или 50, как это было раньше.

Смертный приговор сандалу был вынесен в тот момент, когда власти приняли решение оставить за собой эксклюзивное право на плантации в ущерб частникам. Эта монополия резко затормозила возможности обновления вида, деревья от этого не оправились. В 1916 году по приказу махараджи Майсура построили большой перегонный завод для сандала, чтобы помочь реализовать запасы дерева, оставшиеся непроданными, пока в Европе шла мировая война. Инициатива махараджи популяризовала масло сандала, оно по-королевски вернулось в палитру парфюмеров. Под названием «сандал из Майсура» масло завоевало репутацию, сравнимую с болгарской розой. Сандал из Майсура продолжили эксплуатировать со скоростью три тысячи тонн в год до 1960 года, несмотря на все сигналы, указывавшие на то, что ресурс иссякает. В 2010 году официальные цифры указывали на производство 45 тонн древесины. Деревьев больше нет, это конец истории.

В безмолвных лесах Бангладеш, прибежище тигров и кобр, я начал понимать подлинный смысл названия «дерево королей» благодаря рассказам хозяев одного дерева, его аромата и его истории. Со времен Античности и до XVI века этому дереву давали много названий: «агаровое дерево» на санскрите, «алоэ» в Библии, «орлиное дерево» для португальских мореплавателей и просто уд для арабов. Его также называют «деревом королей». Пожалуй, это название подходит ему лучше других, это дань уважения его ценности, уникальности, силе и ауре, окружавшей его на протяжении веков во дворах и дворцах от Индии до Версаля.

Все эти наименования описывают конкреции, полные смолы, которые развиваются в стволах деревьев рода Aquilaria. В процессе защиты от атак грибков, занесенных насекомыми в раны на стволе или в слабые места, внутри своей белой и легкой древесины дерево образует узелки из ставшей из-за смолы темной и плотной древесины. Ольфакторная сила этой смолы не имеет равных в царстве растений.

В тайной мутации белого в черное, рождении уда в Aquilaria есть нечто загадочное, что оставляет свой след в его истории и в людях, которые его ищут, преобразуют и используют. Я ощутил присутствие этой феерии с самого приезда в Бангладеш, колыбель уда, и во время вечера, посвященного его аромату.

Масло уда – основное в парфюмерии Ближнего Востока. Запад забыл о нем и в наши дни словно под гипнозом заново открывает этот величественный аромат, квинтэссенцию силы и сладострастия соединения смолы и дерева. Мужчины на Ближнем Востоке любят надушиться капелькой уда, все арабские духи его содержат или пытаются напомнить о нем. В течение десятка лет западные парфюмеры хотят его получить и приручить. В начале 2015 года я отправился на север Бангладеш, чтобы найти уд в его колыбели, в сердце исторического региона Ассам, который эта страна делит теперь с Индией. Невозможно в одиночку подобраться к источнику уда, необходимо получить приглашение. Моими гидами были наследники живой и тайной традиции. Муслах, исполненный суфизма, из Бангладеш, и Дамьен, его французский компаньон, принимали меня на своем перегонном производстве в Сусанагаре рядом с городом Силхет. Мы встречались несколько раз, и мне удалось завоевать доверие этих двух друзей детства, абсолютно не похожих друг на друга и дополняющих друг друга. Семья Муслаха живет в Париже, с Дамьеном они встретились случайно и больше не разлучались. В поисках партнера в мировой парфюмерной индустрии они вышли на меня и убедили в исключительности своей истории. Вскоре они захотели отвезти меня в Силхет, где их компания управляет миллионом деревьев Aquilaria. Это наследие, созданное семьей Муслаха на протяжении восьми поколений. Муслах и Дамьен – короли уда.

Муслах считал отношения между Хусейном, его мастером-дистиллятором, и тем, что он создает, волшебством. Хусейн осторожно вытащил таз и устроился на солнце во дворе маленького перегонного производства. Один раз в неделю он производит откачивание масла, результат дистилляции уда в его батарее перегонных аппаратов. Металлическая емкость размером с ведро была почти полна, темная поверхность блестела на солнце. Стоящий рядом Муслах молча наблюдал за моей реакцией. Мы с Дамьеном смотрели, как Хусейн поставил ведро с водой и маслом, устроился на маленьком табурете и принялся мыть стальной резервуар, в который он соберет результат дистилляции. Этот простой традиционный инструмент в форме соусника с носиком необходим для сбора самого редкого и самого дорогого сырья для парфюмерии.

Хусейн осторожно опускает ладонь на поверхность жидкости в ведре так, словно хочет лишь коснуться ее, поднимает руку и медленно вытирает драгоценную жидкость, оставшуюся на коже, о горло соусника. Испокон веков именно так собирают масло в регионе, откуда дистиллятор родом. Хусейн действовал невозмутимо, точно, скрупулезно. Этим жестам он научился у отца. Он занимается дистилляцией в течение тридцати лет, знает все тонкости, чтобы получить то качество, которого ждет Муслах. Вокруг было слышно только пение птиц.

Одетый в белое, с покрытой головой, прямой и элегантный в традиционной одежде, Муслах смотрел на Хусейна и тихо переговаривался с ним. Он наследник большой семьи религиозных мудрецов, придерживающихся суфизма, религиозного и философского течения, присутствующего в регионе Силхет с тех времен, когда великий святой шейх Джалаль принес его около 1300 года. Королевство Ассам долго сохраняло независимость, но в XVII веке было завоевано моголами, нацелившимися на большое количество слонов и дерево уд. На протяжении восьми поколений семья Муслаха сажает деревья, выращивает и эксплуатирует их, чтобы продавать древесину и масло. Молодой человек унаследовал сотни гектаров плантаций Aquilaria. Деревья разного возраста, некоторым из которых около двухсот лет. Aquilaria этого возраста, если они существуют, это обязательно легендарные деревья, ценность которых такова, что их должны были срубить уже давно. Муслах царствует над почти миллионом деревьев, замечательным ресурсом, которым он управляет с помощью простого правила: забирать как можно меньше, чтобы передать увеличенное наследие своему сыну. Хранитель сокровища семьи, он король деревьев Силхета.

Жизненный путь Дамьена, которого Муслах считает братом, не банален. Он очень гордится своим черкесским происхождением. Это народ Северного Кавказа, той части света, чья история настолько же богата, насколько и сложна. Благодаря своим корням Дамьен интересуется историческими исследованиями, а его встреча с Муслахом подарила ему страсть к уду. Он живет то во Франции, то в Бангладеш, пишет книгу, в которой собрал результат многолетних исследований, посвященных исключительной судьбе дерева алоэ. В ней он подробно рассказывает, как смола этого дерева дает дым, который ассоциируется с божественным в индуизме и с просветлением в буддизме. Ее жгли в Иерусалимском храме, она сопровождала пророка Мухаммеда, и она была частью благовоний, которыми умащали Иисуса. Это душистое дерево всегда пользовалось таким признанием, что христиане в Средние века считали, будто оно родом из рая на земле, и представляли, что оно плывет по рекам, текущим оттуда.

Почитаемая в Китае и Японии, это одна из трех основных эссенций в арабо-мусульманском мире вместе с розой и серой амброй. Это сокровище жаждали получить правители всех средневековых восточных и европейских дворов. Известно, что Наполеон любил поджигать эту смолу, чтобы очистить воздух. Во время исследований и переводов старинных текстов Дамьен прошел по следам «дерева королей» во всех культурах. Он один из самых больших знатоков в этой области и король истории уда.

Очень далеко от Силхета Альберто правит совершенно другим королевством. Уже более трех десятилетий Альберто – знаменитый мастер-парфюмер, единодушно признанный своими коллегами, создатель бесчисленных успешных ароматов, осыпанный почестями, он востребован самыми известными марками, вечный изобретатель, трудоголик, никогда не сидящий на месте. Альберто в этом не признается, но все это знают: тот, кого его отец называл «мой король», стал королем парфюмеров в своем поколении и выдающейся личностью. С простотой и искренностью ребенка Альберто находит красоту в каждой вещи и каждом мгновении, но при этом никогда не теряет чувства юмора. Он любит или ненавидит и говорит об этом вслух. У него светло-голубые глаза, напряженный взгляд, и он обладает естественной элегантностью «дона» из Севильи, его родного города. Он проводит свою жизнь в Швейцарии, где со страстью ухаживает за садом, шедевром белых цветов. Альберто видит в своих творениях нечто текучее и неосязаемое. Его ароматы соблазняют и долго держатся. Must от Cartier, Pleasures от Estée Lauder, Flower от Kenzo, Aqua di Gio от Armani, Bloom от Gucci, все они стали великой классикой. Десятки других ароматов несут на себе отпечаток силы и воздушности, он играет с прекрасным натуральным сырьем убежденно и тонко. Встреча Альберто и уда была необходима, и мне повезло этому поспособствовать. Два короля, искавших друг друга, наконец-то встретились.

Эта история произошла в 2015 году, после моей первой поездки в Бангладеш. Вернувшись оттуда, я представил образцы масла нашим мастерам-парфюмерам. За несколько месяцев до этого Альберто нас всех рассмешил, заявив:

– Уд, уд, это как единорог… все о нем говорят. Но никто никогда не видел!

Так он с юмором описал непрозрачность торговли удом. Бесчисленное количество ароматов получали это название, но происхождение сырья было неизвестно, и появлялись они в результате смешивания синтетических молекул. Это был лабиринт, в котором терялись многие парфюмеры. Под названием «уд» продавали масла, цена которых варьировалась от 300 до 30 000 долларов за килограмм, уже никто не понимал, о чем идет речь. Я об этой проблеме знал и был убежден, что уд Муслаха и Дамьена произведет впечатление на Альберто. Когда он поднес к носу блоттер с маслом лучшего качества, который я ему привез из Силхета, то ничего не сказал, покачал головой и бросился к своему iPad. Это говорило о том, что он покорен и уже знает, где и как хочет использовать это масло.

Спустя год мы встретились в связи с выходом Man Wood Essence Bvlgari, великолепного мужского аромата, который Альберто построил вокруг идеи воображаемого дерева: корни ветивера, сандаловое дерево, листья кипариса, объединенные живицей, роль которой играл бальзам копаиба. Мы говорили о богатстве нот в аромате, и я спросил Альберто, как дела с удом.

– Послушай, я сейчас добавляю твое масло в целую коллекцию, она усиливает другие натуральные компоненты. Результат мне очень нравится.

Спустя год Альберто, парфюмер, уже отмеченный всеми наградами в своей профессии, станет еще и королем уда.

Во время моего второго приезда в Силхет Муслах и Дамьен показали мне одно из своих владений – Адомпур, лес, появившийся в результате десятилетий выращивания Aquilaria. Рисовые поля Силхета перемежаются обширными холмами, заросшими лесами, которые местные жители называют джунглями. В самых больших лесных массивах еще обитают тигры и королевские кобры, чьи вырытые на склонах гнезда можно иногда увидеть. В этих загадочных джунглях живут разные народности – результат многочисленных миграций на этом перекрестке рас. Есть буддистские деревни, есть христианские, все живут в гармонии с большинством, исповедующим суфизм, при этом все остаются истово преданными своим традициям. В этих молчаливых лесах не было слышно наших шагов по плотному ковру листьев, когда мы шли между деревьями всех возрастов. Aquilaria легко узнать по гладкому стволу со светлой корой, который лишайники и грибы украшают желтыми, зелеными, оранжево-коричневыми узорами. Когда-то эти деревья посадили рядами, им от 10 до 80 лет, но со временем они перемешались и получился лес. Порой у группы деревьев был странный вид – ряды металлических точек. Это были гвозди. С XVIII века жители Силхета вбивали гвозди в деревья, чтобы ускорить образование уда внутри ствола. Между 15 и 25 годами жизни дерева в ствол на расстоянии десяти сантиметров друг от друга вбивают гвозди, покрывая его практически целиком. Сначала гвозди украшают дерево, блестя на солнце, потом ржавеют, потом древесина полностью их поглощает. Каждая рана, нанесенная гвоздем, станет возможной точкой формирования узелка, богатого смолой уда.

О путешествии к источнику ладана я думал на протяжении двадцати лет. Я часто воображал его как возможную последнюю остановку в конце пути, начатого вместе с ладанником Андалусии. Я знал, что однажды мне понадобится вдохнуть аромат ладана на его дереве. Эта встреча придала бы смысл моему погружению в древесные ароматы мира. Я ждал годы, чтобы найти спутника, который сделал бы это путешествие возможным. Потом мне потребовались месяцы, чтобы организовать мой приезд на побережье Сомалиленда на Африканском Роге. Страна считается опасной, крупные компании обеспокоены безопасностью своих сотрудников в этих краях. Когда я наконец добрался до Сомалиленда, я уже был захвачен водоворотом чувств, в котором смешались легендарные личности, связанные с многовековыми историями смолы, следы Рембо, скупавшего ладан, и ощущение того, что заканчиваются три десятилетия моих путешествий к источникам ароматов. Царица Египта Хатшепсут, Соломон и царица Савская, волхвы присоединялись к поэту в истории, которая меня завораживала.

К счастью, у парфюмерного путешествия нет конца. Майская роза, цветы апельсинового дерева, иланг-иланг, кедр, стиракс, ирис, гваяк… Так много других историй, и мне уже жаль, что я их не рассказал. Я все время остаюсь под впечатлением от богатства и количества ответвлений ароматной нити, которая соединяет источники эссенций, от пустынь Африки до чащи лесов Америки и Азии, от побережья Средиземного моря до тропиков. Я не устаю от встреч с ними и от встреч с людьми парфюма. Сборщики цветов в Болгарии или в Индии, «кипятильщики» смолы в Андалусии, сборщики бальзама в Сальвадоре или Лаосе, те, кто выращивает пачули, бергамот или сандаловые деревья, дистилляторы ветивера или лаванды. Столько ремесел, простых или сложных, архаичных или современных, столько необходимых звеньев в цепочке создания парфюма. Всюду меня завораживало молчаливое присутствие династий в общинах и семьях. Выживание производства смол или бальзамов, яростная решимость предпринимателей, их отчаянное желание добиться того, чтобы над землей по-прежнему парили ароматы, которые люди вдыхали на протяжении веков, все эти чудеса очаровывают меня.

Экссудат – любое вещество, вытекающее из раны на дереве.

Бальзам – жидкий пахучий экссудат.

Камедь/смола – экссудат дерева, затвердевающий на воздухе. Камедь растворяется в воде, смола – в спирте.

Слезы – затвердевшие кусочки камеди или смолы.

Эфирное масло/ эссенция – результат дистилляции растения с помощью водяного пара. Не растворяется в воде, легче воды, поэтому отделяется от нее при помощи сцеживания.

Конкрет – пахучая помада, получаемая из растения с помощью сольвента.

Абсолют – растворимая в спирте часть конкрета, которую используют парфюмеры.

Экстракт/резиноид – продукт экстракции растения с помощью спирта.

Цветочная вода / розовая вода – душистая вода, результат дистилляции цветов в воде.

Подсочка – надрез на дереве, чтобы оно вырабатывало бальзам, камедь или смолу.

Анфлераж – древняя техника каптажа аромата цветов посредством раскладывания их на слое жира.

Дистилляция – производство эфирного масла с помощью циркуляции пара в растениях или в смеси вода – растения.

Экстракция – производство конкрета/абсолюта путем циркуляции сольвента в растительном сырье.

Перегонный аппарат – приспособление для производства цветочных вод или эфирных масел.

Конденсат – смесь воды и эфирного масла после возвращения пара дистилляции в жидкое состояние.

Флорентинец – сосуд, позволяющий собрать эссенцию с поверхности конденсата.

Экстрактор – аппарат для производства конкрета или резиноида.

Спасибо моему другу Лорану, который помешал мне не написать эту книгу.

Спасибо Гаранс и Виктору в память об Андалусии и вашей матери, спасибо за то, что вы пробудили во мне желание написать эти рассказы.

Элиана, эти хроники многим тебе обязаны. Внимательный взгляд, мощные идеи, многократное доброжелательное чтение, во всем этом часть твоего таланта. Бесконечно благодарен.

Спасибо Мари-Элен, бесценному проводнику в первоначальном тумане, и Орели, знакомой с этими берегами, неутомимой читательнице и решительной советчице.

Спасибо Ксавье, эрудиту в вопросах парфюмерии, безупречному в дружбе, и Пьеру, неутомимому соучастнику и талантливому бродяге.

От души благодарю всех тех, о ком я написал в этой книге, за то, что они разделили со мной эти моменты жизни. Сердечный привет друзьям из Naturals Together, присутствующих между страницами.

Спасибо всем парфюмерам, с которыми я пересекался с огромным удовольствием. Особая признательность моим персонажам: Фабрису Пеллегрину, Жаку Кавалье, Оливье Креспу, Гарри Фремону, Мари Саламань и Альберто Морийясу.

Я с теплотой вспоминаю моих вчерашних и сегодняшних попутчиков. Прекрасными были встречи в те годы, когда я работал в Ландах: Бенуа, Сесиль, Весела и многие другие. Я вспоминаю тех, с кем встречался в Женеве, в Грассе, в Париже, друзей из IFEAT. Марк и Сара, талантливые приятели от Индии до Италии, покупатели, производители, продавцы – все вы часть этой истории.

Я дружески благодарю Доминик Кутьер и Жана-Ноэля Мэзондье, которые открыли мне дверь в профессию.

Патрик Фирмениш, Арман де Виллутрей, Боэт Бринкгреве и Жильбер Гостин, спасибо за ваше доверие, ваши знаки дружбы и вашу бесценную поддержку нашего путешествия к источнику.

Перевод Б. Пастернака.

Объяснение технических терминов смотрите в разделе «Лексика» в конце книги.

«Воспоминания» Симона Ригетти («Souvenirs», Simone Righetti), сентябрь 2005 года.

L’Âge d’or de la parfumerie à Grasse de Eliane Perrin, Edisud, 1987.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация (ФАО) является специализированным учреждением ООН, возглавляющим международные усилия по борьбе с голодом.

«A la claire fontaine» – старинная французская песня XVII века (примечание переводчика).

Федерация промышленности эфирных масел и химических ароматизаторов (International Federation of Essential Oils and Aroma Trade).

Тинтин (Тентен) – молодой и энергичный бельгийский репортер с характерным чубом, главный герой серии комиксов «Приключения Тинтина» (примечание переводчика).

Конвенция по международной торговле дикими видами фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения.

Артюр Рембо, «Пьяный корабль», перевод В. Набокова (примечание переводчика).

Там же.

L’Herbier Parfumé de Jean-François Butaud.

Plantes à Parfum de Hubert Paul, 1909, et La Parfumerie Moderne, juin 1910.

Nuit Des Rois – парфюм, выпущенный в 2019 году швейцарским ювелирным брендом Chopard в рамках коллекции «Королевские сады».

«Мысли», Блез Паскаль (примечание переводчика).

Rimbaud l’Africain de Claude Jeancolas, Editions Textuel, 2014.

Поль Верлен так назвал Артюра Рембо (примечание переводчика).