Назавтра мой пыл немного поутих и уступил место растерянности. Чем дальше, тем больше происходило необъяснимых событий, и мои отношения с Дюбре, то есть с Дубровским, становились загадкой. Как ему удалось до такой степени проникнуть в мою жизнь? А главное — что он замышлял? Он был не просто старый психиатр, заболевший хворью своих пациентов. Он был опасный извращенец, манипулятор, способный на все. И все же я думал, что нащупал слабое место в его теории человеческих взаимоотношений. Для того чтобы в отношениях происходили чудесные, магические события, надо любить другого. Любить другого. Видимо, это и был ключ к любым отношениям — и дружеским, и профессиональным. Ключ, которого не хватало Дубровскому. Я и сам потерпел фиаско, убеждая шефа в своей правоте, потому что мне недостало любви. Я его терпеть не мог, и он это почувствовал… Все мои усилия оказались напрасными и бесполезными. Надо было найти средство простить ему гнусное поведение и хоть чуточку его полюбить. Хоть чуточку… И только при таком условии открывать ему свои замыслы и что-то предлагать… Но где взять мужество, чтобы полюбить заклятого врага? День закончился, я шел домой, и приближение к знакомому месту навело меня на мысль немного расслабиться. На Монмартре есть одно очень симпатичное местечко… Там я всегда забывал, что живу в большом городе. Я все еще пребывал в своих мыслях и в рассуждениях о любви, когда увидел, что навстречу мне идет моя пожилая соседка, как всегда вся в черном с головы до ног. После последнего визита ко мне она избегала со мной разговаривать. Наши взгляды встретились, но она отвернулась и сделала вид, что разглядывает витрину ближайшего магазина. На ее беду, магазин торговал нижним бельем весьма фривольного свойства. И получилось, что она изучала стринги и подвязки на манекенах в зазывных позах. В центре витрины, прямо напротив нее, располагалась огромная афиша с мясистой дамочкой в полной красе и крупно отпечатанной маркой белья, на которой значилось: «Совет № 36: сглаживайте острые углы». Не заметить совет она не могла. Быстро отвернувшись, она засеменила дальше, опустив глаза. — Здравствуйте, мадам Бланшар! — весело крикнул я. Она медленно подняла глаза. — Здравствуйте, месье Гринмор, — сказала она, слегка зардевшись, видимо вспомнив подробности нашей последней встречи. — Как поживаете? — Спасибо, хорошо. — Какая нынче чудная погода! Не то что вчера вечером… — Да, и правда. Поскольку я вас встретила, должна вам сообщить, что отправила жалобу на соседа с четвертого этажа. Его кошка гуляет по карнизу и заходит в квартиры. Вчера я обнаружила ее спящей на своем диване. — Это та самая маленькая серая кошечка? — Да. Что до месье Роббера, то с меня хватит запахов из его кухни. Когда он готовит, я вынуждена закрывать окна. Я уже раза три говорила об этом синдику, но я единственная, кто жалуется… Нет уж, сменим тему… Очень хочется положительных эмоций… — Вы отправились за покупками? — Нет, я иду в церковь. — В будний день? — Я хожу туда каждый день, месье Гринмор, — произнесла она с некоторой гордостью. — Каждый день… — Конечно! — А… зачем каждый день? — Ну… Я хочу поведать Иисусу Христу о своей любви к Нему. — Ну да, конечно… — Иисус… — И вы каждый день ходите в церковь, чтобы сказать Иисусу, что вы Его любите? — Да… Я с секунду помедлил. — Знаете, мадам Бланшар, должен вам сказать… — Что? — У меня есть… ну… некоторые сомнения… — Сомнения, месье Гринмор? В чем же? — Ну, как бы это помягче… я сомневаюсь в том, что вы добрая христианка. Она застыла, задетая за живое, потом покраснела и задрожала. — Да как вы смеете… — Я полагаю, что вы не следуете заветам Иисуса. — Как это не следую? Следую! — Я не специалист, но… я что-то не припомню, чтобы Иисус говорил: «Любите Меня». Наоборот, я точно знаю, что он говорил «Любите друг друга». Она молча глядела на меня, с полуоткрытым ртом, совершенно сбитая с толку. Мои слова ее оглушили. Она долго стояла так, словно окаменев, глядя на меня широко раскрытыми глазами, и показалась мне даже трогательной. Я сжалился над ней: — Напротив, я признаю, что вы соблюдаете заповедь «Любите ближнего своего, как самих себя». Она молчала, ошеломленная, глядя на меня непонимающими глазами. Я вложил в свой голос всю мягкость и нежность, на какие был способен, и сказал: — Мадам Бланшар, почему вы так себя не любите?